время, и Ушац решил посетить Пилевского, совладельца химического холдинга.
Рем Аркадьевич Пилевский был из последователей реформаторов, царивших в России вместе с Гайдаром, Немцовым и Чубайсом, – «великий треножник», как называл их Ушац. Реформаторы царили, пока с ними жестоко не обошлась русская история, умело, во все века, расставлявшая для реформаторов плахи. Пилевский, испытав сладкий укус власти, отравленный ею, не мог примириться с историческим поражением, был «переписчик истории», мечтал о новой партии. Пригласил Ушаца создать привлекательный образ партии, увлечь в неё молодежь. Проект сулил деньги. Ушац мысленно запускал в небо красочные, как летающие лодки, парапланы, именуемые – «Парапланы Пилевского».
Штаб-квартира будущей партии помещалась на Новокузнецкой, в особняке, хранившем следы давних владельцев, – мраморные лестницы, лепнина на потолке, окружавшая розовых купидонов. Под этими розовыми, с воробьиными крылышками, купидонами восседал за старомодным столом Рем Аркадьевич. Перед ним, внимая и прилежно стуча в клавиши ноутбуков, поместилось четверо юношей. «Смертники Пилевского» – хохотнул про себя Ушац, когда секретарша ввела его в кабинет, а хозяин милостиво указал на кресло с резной готической спинкой.
– Мы как раз с молодыми соратниками обсуждаем основы будущей партии. Вам, Леонид Семёнович, будет интересно услышать голоса молодёжи. Она идёт на смену нам, старикам.
Пилевский печально улыбнулся, но его злые глаза скользнули по молодым собеседникам, убеждаясь, что те не поверили в его стариковскую жалобу. Он оставался деятелен, общался с теми, кого когда-то звали олигархами, был свой среди банкиров и промышленников.
– Итак, друзья, на чём я настаиваю. Осторожность, осмотрительность! – Пилевский цепко воспроизвел последнюю фразу прерванного разговора. – Осторожность и осмотрительность!
Он был одет в дорогой малиновый джемпер, из ворота белоснежной рубахи выглядывала смуглая шея. Длинное сухое лицо было в абрикосовом загаре, добытом на лыжном курорте. Волнистые, с синим отливом, волосы были тонко прошиты серебряной нитью. Большой коричневый нос шёл горбом от самой переносицы, едва не достигал длинных язвительных губ. На этом лице всё было крепко, основательно и надёжно, и, тем не менее, оно казалось кривым. Нос свёрнут в сторону, подбородок смещён, рот съехал. Два глаза, большой и маленький, смотрели в разные стороны. Собеседник не знал, в какой глаз смотреть, какой из двух смотрит на тебя. Терялся, сбивался с мысли, и в эту распавшуюся мысль впивалась отточенная мысль Пилевского, который обращал разговор в свою пользу.
– Мы станем строить партию, исходя из заветов Егора Тимуровича Гайдара, – Пилевский обернулся к стене, на которой висел писанный маслом портрет Гайдара.
Портретист Фавиан, знакомец Ушаца, был классической школы, чужд условностей. В портрете была пугающая подлинность, отталкивающая достоверность. Плешивый, с поросячьим жирком, крохотной присоской рта, лупоглазый, Гайдар намешал в себе столько кровей, родословных, фамильных хворей и тайных пороков, что облик его приближался к шару, утрачивал половые признаки, казался не человеком, а самкой неизвестной породы. Ушац однажды видел Гайдара на выставке скульптур Эрнста Неизвестного. Тот прошёл, рыхлый, потный, хлюпающий, как полная воды калоша. На чмокающих губках постоянно лопался пузырик. Он шаром прокатился мимо каменных и бронзовых уродцев, оставляя в воздухе сладкий запах тления. Ушац угадал в Гайдаре скрытого извращенца, чья садистская сущность проявилась в реформах.
– Гайдар был Джордж Вашингтон, отец-основатель Новой России, – Пилевский смотрел на портрет. Маленький и большой глаз менялись местами, кривое лицо благоговело. Казалось, он смотрит на икону. – Старая Россия лежала перед ним, как огромная оглушённая рыба. В ней ещё билось имперское сердце, она могла взыграть, очнуться от удара, который нанёс ей Ельцин. Могла вновь нырнуть в океан мировой истории. Гайдар взрезал ей брюхо, выдрал с корнем советское сердце, пузырь, кишки. Россия лежала с выдранным нутром, но всё ещё хлюпала жабрами, дрожала хвостом. В девяносто третьем Белый дом захватили красные путчисты. Они уже готовили верёвки для виселиц, рыли расстрельные рвы. Министры разбежались, Борис Николаевич пил стаканами, войска заперлись в казармах. Власть валялась на асфальте, как оброненный кошелёк. Во всей России один Гайдар обладал волей к власти. Посадил меня в машину, взял пистолет. Мы ночью помчались в Кантемировскую дивизию за танками. Мы не знали, как в дивизии встретят нашу машину, быть может, расстреляют из танка. Гайдар вызвал к проходной комдива и под жерлами танковых пушек произнёс свою «танковую речь», великий образец ораторского искусства. Комдив отдал приказ танкистам, танки колонной вслед за нашей машиной вошли в Москву и с моста расстреляли мятежников в Белом доме. Как сказал мне Егор Тимурович, его пистолет был не заряжен, – Пилевский поведал притчу молодым партийцам. Это был урок партийной учёбы.
– Но почему, Рем Аркадьевич, почему дело Егора Тимуровича погибло? Почему вы не удержали власть? Почему у рыбы вновь забилось имперское сердце, и она нырнула в Мировой океан, эта русская имперская акула? – вопрос исходил от юноши, переставшего стучать по клавишам портативного ноутбука. На нём был тёмный, застегнутый наглухо френч, какие носят северокорейские вожди. Шелковистые тёмные волосы спускались до плеч. На бескровном лице горели чёрные, без белков, глаза с фиолетовой поволокой, какая вдруг появляется на расплавленном металле. Пальцы тонкие, синеватые, как у измученной девушки. – Почему вы уступили власть имперским громилам?
– Коля Иноземский, – Пилевский представил юношу Ушацу. – Мы, Коля, были слишком наивны, упоены победой. Создавали банки, фонды, корпорации. Строили дворцы, меняли названия городов и улиц, ездили в Америку и Европу. И забыли о «глубинном народе», о «народе-подпольщике», который в своём подполье хранит имперское семя. Мы не погрузились в глубь русского народа и не отыскали заветное имперское зерно, – Пилевский говорил печально, покаянно, опустив веки, чтобы скрыть бегающие порознь глаза, и раскаяние казалось искренним, от сердца. – Увы, Коля, увы!
– А как найти это имперское зерно, чтобы оно никогда не проросло? – спросил рыжий юноша, похожий на цыплёнка. Нос клювиком, волосы хохолком, веснушки разом выступили на розовом от смущения лице. Есть такая песня: «Вот оно, вот оно, вот волшебное зерно». Юноша был в строгом пиджачке, белой рубашке и узком галстуке, – стиль прилежного выпускника средней школы.
– Алёша Рябцев, – Пилевский представил птенчика и усмехнулся, тронутый его наивной застенчивостью. – Мой друг, я же сказал, что мы виноваты. Мы открывали дискотеки и ночные клубы, а надо было открыть «Институт изучения „глубинного народа”». Знатоки фольклора, «волшебных сказок», «звериных орнаментов», солярных знаков. Псалмы старообрядцев, трактаты «космистов», декреты большевиков. Нужно было по-новому прочитать Толстова, Шолохова. Твардовского. Тогда бы мы нашли русское «заветное зерно», истолкли в муку, испекли пирожок и скормили собаке. Увы, теперь ваш удел танцевать на дискотеках и по приказу имперского людоеда идти воевать на Украину, – глаза Пилевского ненавидяще сверкнули, сначала большой, затем малый, в каждом поочерёдно случилось электрическое замыкание.
– Рем Аркадьевич, а правда, что в последний год
