мы снимем с них арест. Тогда можно будет забрать деньги, выплатить налоги и оставить все позади. Вы с нами сотрудничали, и документы подтверждают правдивость ваших показаний. Осталось только разобраться со средствами.
— Могу я поговорить с братом наедине?
— Разумеется.
Камповилья встает и выходит.
— Мне его предложение по душе. Ты заслуживаешь вознаграждения после всех этих испытаний, — говорит Джо.
— Мне надо все обдумать. Скажи ему, что я напишу. До того, как подвести черту в деле «Стильного гангстера», я должна сделать еще одну важную вещь.
*
Женщины из Сестринства полным составом окружили Анджело кольцом, будто он выпускной костер в старшей школе имени Папы Иоанна. Стоит только услышать родной говор из уст симпатичного мужчины, сохранившего все волосы, эти степенные италоамериканки вмиг превращаются в стаю хищниц.
— Дамы, вы позволите украсть синьора Страццу? — Я беру Анджело под руку.
— Мы от него в восторге! — сообщает мне Патти Чилиберти, теребя прядку волос так, будто закручивает прутик-скрутик на пакете с хлебом из пекарни «Дель-Понте» в Брэдли-Бич.
Я веду Анджело через столовую в кухню, где толпятся еще женщины. Мы проталкиваемся к дверке в подвал и спускаемся в мою старую комнату. Там, где раньше стояла моя кровать, теперь хранятся два кондиционера и мешок для садового пылесоса.
Я обвиваю Анджело руками.
— Зачем ты приехал в Нью-Джерси?
— Можешь не напоминать, что я тебе не нужен.
— Очень даже нужен. Ты хороший друг.
— Ненавижу это слово, что на английском, что на итальянском. Из женских уст оно звучит просто ужасно.
— Но так называться почетно.
— Так называться означает потерять все шансы на романтику.
— Тогда я больше никогда не назову тебя своим другом.
— Обещаешь?
Вместо ответа я целую Анджело. Он прижимается губами к моей щеке, а потом снова впивается в мои губы. Сверху доносится топот, то и дело раздается заливистый женский смех.
— Может, пойдем отсюда? — спрашивает он, оглядевшись. — Что это за комната?
— Я жила здесь раньше.
— Какой ужас.
— Не переживай, тебя мама положит спать в доме тети Лил. Он лучший в квартале. Со всеми атрибутами роскошной жизни.
— Ну ладно.
Анджело прижимает меня крепче и зарывается лицом мне в шею. Надеюсь, запах средства от моли ему по душе.
— А ты где будешь спать? — спрашивает он.
— Не в подвале.
Я выпускаю Анджело из объятий. Потом подхожу к старому шкафчику, выдвигаю маленький верхний ящик и нащупываю спрятанное в носке помолвочное кольцо, а потом убираю его в кармашек платья.
— Теперь можем идти.
— Сначала скажи все-таки, какие у нас отношения.
Я обхватываю лицо Анджело руками и снова целую его, на сей раз еще более страстно.
— Ну что, понял? Или нужен «Гугл Транслейт»? Пойдем уже. Найдем кузена Мауро и заселим вас.
— Хочу быть рядом с тобой.
— Ты будто мою маму не встречал. На это можно не рассчитывать.
Мы возвращаемся на кухню, где по-прежнему куча женщин. Все оборачиваются на нас.
— Кое-кому нужно освежить помаду, и это не я, — тихонько говорит мама. — Огненное кольцо, — добавляет она, водя по воздуху пальцем вокруг своих губ.
Тут открывается дверь, ведущая в кухню с заднего крыльца. Бейб Биланча толкает ее бедром, потому что в руках держит подарочную коробку из магазина «Нордстром», доверху набитую печеньем, ее фирменными кунжутными хрустяшками.
— Что я пропустила?
Лучшее
Последние парадные блюда отправляются на полку с подписью: «Лучшее». Здесь хранятся посуда и серебро исключительно для воскресных ужинов и торжеств. В основном это сервировочные приборы, унаследованные мамой от бабули Би, ее свекрови, и остатки добра бабушки Монте, разделенного между двумя ее детьми. При дележе наследства Баратт блюда получила сестра отца, Памела. Мама предложила тете Пэм забрать и серебро, но та сказала: «Нет-нет, так хотела мамуля». Хотя бы иногда в нашей семье и правда уважают желания покойного. Куда больше историй про то, как предки бродят неупокоенные в загробном мире, потому что обещанная им дорогая итальянская керамика оказалась в чужих руках. Уж я-то выполню указания дяди Луи и тети Лил в точности как положено.
В Лейк-Комо все неизменно: мы живем, умираем, а те, кто остался, начищают серебро к очередному сборищу. В какой-то степени традиции всегда будут служить мне опорой. Свежий горячий кофе у мамы на кухне успокаивает лучше любых препаратов, созданных многочисленными фармкомпаниями с севера Нью-Джерси. Маме я тоже наливаю чашечку.
— Бери кекс, — предлагает мама, пододвигая ближе тортовницу с лимонным кольцом, от которого отъедена четвертушка. — Не знаю, куда деть все это сладкое. Холодильник в гараже набит под завязку.
Я отрезаю кусочек и пробую.
— Кто его испек?
— Елена Нахманофф. Такой у нее лучше всего получается. И всегда расходится хорошо. — Мама делает глоток. — Ты единственная из моих детей знаешь, какой кофе я люблю.
— Потому что я одна была внимательна. Приходилось. Как положено служанке.
— Ну чего ты. Мой Джои тоже помогает. Да и Конни по-своему.
— Ну да. Мы все равны, — говорю я искренне.
На психотерапии меня научили, что сарказм — это щит, который выставляют тонко чувствующие люди, предвосхищая угрозу. Мне больше ничто не угрожает, можно и доброту проявить.
— Тебе не грустно из-за Бобби и Лизы?
— Нет. И я вернула Бобби кольцо.
— Джузеппина! Ну кто так делает. В будущем деньги еще пригодились бы.
— Да ладно.
— Стараешься, из кожи вон лезешь, а семья только все разбазаривает. Не судьба нам стать богатыми! — причитает мама.
— Не всем же быть Вандербильтами и Рокфеллерами.
— Они-то не итальянцы. Но от богатства я бы не отказалась, — вздыхает мама. — Впрочем, ну вас. Живите как хотите. — Она внимательно разглядывает меня и протягивает мне печенье. — Хорошо выглядишь, Джузеппина.
— Спасибо, мам, ты тоже.
— Италия пошла тебе на пользу.
— Ты должна увидеть Италию, — говорю я маме, беря ее за руку.
— Я подписана на твой Инстаграм. Ловлю любые крохи.
— Нет, я серьезно. В Италии нужно побывать лично. Я ужасно жалею, что мы так и не свозили бабушку Монте. Надо было.
— Доехали до гор Поконо, и то хорошо. Монте и Баратты не искатели приключений.
— Мы знаем толк в странствиях. Мы же иммигранты.
— А что этот Анджело? Грин-карту через тебя получить хочет?
— Мам!
— Ну вот и ответ. Значит, он тебе нравится. Ты счастлива, Джузеппина?
Я откидываюсь назад, оглушенная, словно птица, на полной скорости влетевшая в стеклянную дверь.
— Что такое? Сидишь ошарашенная, будто пощечину получила.
— Ты никогда меня об этом не спрашивала.
— Как так?
— А вот так, — говорю я и задумываюсь. — Да, я счастлива. — Потом вспоминаю доктора Дарлин, советовавшую мне зеркалить вопросы: — А ты счастлива?
— Не знаю. Я в курсе, что мешала счастью своих детей, пусть и не специально.
