страха глазами.
– Ань! Ну две секунды! Только глянуть! – канючил Костя.
Его совершенно не волновало, что думают о нем окружающие. После бессонной ночи и ужасных волнений – в какие-то моменты он проклинал свое семя, которое заставило Веру так мучиться, не хотел никаких детей, а только ее, живую и здоровую, – после ошалелого счастья, когда он увидел их – крохотных, мокрых, совершенно равнодушных к свету, на который они явились, почувствовал к ним животную, звериную привязанность, стремление охранять, беречь, зубами рвать любую угрозу, – после всех этих переживаний его не беспокоило ничто чужое, инородное – мнения, взгляды, сплетни, желания или нежелания.
Это было необъяснимо, но это было! Сорок недель назад две его маленькие клеточки с хвостиками безо всякого Костиного конкретного задания оплодотворили две другие клетки, Верины, гораздо большие, – сперматозоид рядом с женской клеткой выглядит как теннисный шарик рядом с арбузом. На этом его, Костино, дело было закончено. Но сейчас он чувствует себя покорителем Вселенной. Он никогда и ничем так не гордился, как этими детишками, его распирает от чувств, названия которым он даже не может подобрать, ему кажется, что он сам выносил и родил своих детей. Мальчика и девочку!
В кроватках детской палаты лежали девять младенцев.
– Мои третий и четвертый, – сказал Костя шепотом с порога. Дальше его не пустили.
– Четвертый и пятый! – рассмеялась дежурная сестра.
– Да? – разволновался Костя. – А бирочки на них есть? А кто девочка, а кто мальчик?
Сестра открыла рот, чтобы пуститься в объяснения, но Анна решительно воспротивилась и вытащила Костю за дверь.
– Теперь я понимаю, – сказала она, – почему многие мужчины напиваются вдрызг после рождения детей. Они просто трогаются умом. Когда родилась Дашка, Юра с друзьями попали в вытрезвитель. Ты домой поедешь?
– Что ты! Через пять часов можно будет подняться к Вере, принесут детей, она первый раз будет их кормить.
– Значит, вытрезвитель отменяется. Но я могу тебе налить рюмку коньяку у себя в кабинете. Давай выпьем за Верино здоровье и здоровье детей?
Она вышла на минуту в приемную, чтобы дать поручение Насте, а когда вернулась, Костя спал, сидя на диване и свесив голову на грудь. Анна подняла его ноги, положила на диван, под голову подсунула свое пальто. Костя заливисто всхлипнул и захрапел.
Мужики облюбовали диван в ее кабинете. Так и норовят завалиться на нем спать.
Глава 4
Хлопоты и переживания, связанные с рождением двойняшек Колесовых, отвлекли Анну от печали, но полностью погасить не смогли. Дом, в котором Луиза Ивановна была самым незаметным человеком, с ее кончиной осиротел. Всем не хватало присутствия доброй тихой бабушки. Уже не откроешь дверь, не увидишь ее, снимающую очки и откладывающую в сторону книгу, не встретишь родной взгляд – с чем ты пришел, мой хороший?
– Бабушка была как подушка, в которую все любили плакать, – мудро сказала Даша.
Кирилл, хотя ему объяснили и про ангелов, и про небо, откуда бабушка за ним наблюдает, не мог принять своим детским умишком эту несправедливость: если ему бабушка нужна, то почему ее нет. Он стал ластиться к Анне, научился звонить ей на работу и все время спрашивал: «А ты скоро придешь?»
Анна проводила вечера дома, с детьми – только так можно было сгладить их горечь утраты. Она сама укладывала детей спать и видела, как они успокаивались, чувствуя ее присутствие и надежную защиту.
Сусликов не понимал, что с ней происходит. Свекровь – не родная мать, у Анны полный дом прислуги, есть кому детей накормить и занять. У нее и раньше были дети, но отговорок из-за них не было.
Ничего не изменилось только в квартире, где жили Юра и Ирина. Юра не понял, что произошло, но Ира усилила, если только это было еще возможно, заботу о сиротке. Они стали своего рода государством в государстве. Ира потребовала, чтобы у них была своя кухня, и готовила сама, а не ходила за кастрюльками в Аннину квартиру. Анна согласилась – спорить с Ирой в последнее время стало совершенно невозможно. Она поставила только одно условие: Юра не должен полнеть. Он и не поправлялся – по весам. Анне в голову не могло прийти, что Ирина их подкручивает.
Галина Ивановна после девяти дней убрала комнату Луизы Ивановны.
– Переезжай, – сказала она Анне, у которой не было своего угла в квартире. – Покойница все переживала, что ты у нас как бедная родственница.
Покойница. Простое русское слово. Ужасное слово, от него сырой землей тянет.
Анна почему-то не могла занять комнату свекрови. Покойницы. Она спала вместе с сестрой на большом диване. Татьяна, уже не прежняя, раздавленная болезнями, а собранная, в меру веселая, держала всю семью в эмоциональном тонусе и не давала погружаться в пучину скорби. Она командовала в доме, и Анна подчинялась ей с облегчением – как хорошо, когда есть человек, способный взять на себя ответственность.
В один из вечеров, когда дочь неожиданно и без повода нагрубила Анне, а наказанная, расплакалась и выскочила из комнаты, хлопнув дверью так, что со стены свалилась картина, Татьяна остановила сестру, готовую схватиться за ремень:
– Не кипятись! У нас нынче большое событие. Теперь мы не девочки, а девушки.
– Кто? – не поняла Анна.
– Дед Пихто. У Дашки первая менструация.
– Девочка моя! – Анна прижала руки к груди и растерянно опустилась в кресло.
У нее было такое чувство, словно дочь украли, выдали замуж за басмача или надругались над ней.
– Ага! – рассмеялась Таня. – А ты думала, она вечно будет ребенком? Здоровая девица, выше меня ростом. Ань! Все в порядке, все нормально. Ты по какому вопросу плакать собралась? Я с ней говорила. Переживает, конечно, дурочка. Но ты тоже беседу проведи, насчет того, что в подоле не принеси, и прочая. Аня! Посмотри на меня! Чего ты испугалась? Вот идиотки! Одна старая, другая молодая – два сапога пара. Аня, ты переживешь это только один раз. У Кирюши, я тебе обещаю, месячных не будет.
Анна уложила сына и прилегла к Дарье. Дочь уткнулась в стенку. Анна ласково гладила ее и целовала волосы.
– Ну что ты, мой зайчик, – приговаривала она, – все будет хорошо. У тебя болит животик?
Даша резко повернулась и прижалась к ней:
– Мама! Это самая настоящая кровь!
– Конечно.
