спать. Ее постель находилась в комнате в конце коридора, вместе с постелями четырех других сестер.
Запирают все наглухо, и ты хоть сдохни, но раньше следующего утра тебе не откроют. Если ты заболел — можешь подыхать, но помощи тебе не будет оказано никакой.
Однажды ночью я почувствовала себя очень скверно, начались колики в почках. Я встала, постучала в дверь, раз, другой — впустую. А от боли я даже кричать не могла. Товарки мои из трусости притворялись спящими, храпели вовсю под тот адский грохот, который я устроила. Они боялись. Наверное, рассуждали так: «Пусть эта шумит, а нам ссориться с надзирательницами нечего!»
Часа через два приходит сестра Каритатис. Спрашивает:
— Чего тебе? — Морда заспанная, белесая.
Жалуюсь:
— У меня жуткие боли, помираю!
— Вот прими эту пилюлю, и чтобы больше не будить меня, вшивая дрянь!
Снова запирает дверь и уходит.
Пилюля подействовала, но ненадолго. Только я закрыла глаза, как снова проснулась от еще более сильных колик. Кричу, колочу в дверь руками и ногами. Сестра — ноль внимания.
Скорчившись от боли в три погибели, я так и осталась возле двери, не имея сил доползти до кровати. В камере мне никто и руки не протянул. Чуть отдышавшись, я на четвереньках, кое-как доползла до постели и с трудом вскарабкалась на нее, держась за простыню.
На следующее утро меня помещают в лазарет в полуобморочном состоянии. Прошу:
— Позовите доктора.
Мне говорят:
— Да-да.
А врача все нет и нет. Вместо этого мне суют какие-то пилюли, от которых никакого толку. Я прямо одеревенели от боли.
Умоляю:
— Да сделайте хоть что-нибудь!
Сестра суетится, хватает градусники, микстуру, иголки, приговаривает:
— Потерпи, потерпи, успокойся! — и исчезает.
И вот, покамест я так мучаюсь, по обе стороны от моей постели располагаются две почтенные старушонки. Они ждут еду и в предвкушении наперебой обсуждают, что им принесут. На меня они — ноль внимания, как если бы меня тут не было вовсе.
Приносят обед, им наливают по миске супа, и они усаживаются его уплетать, не умолкая ни на секунду и по-прежнему совершенно меня не замечая. Наконец заявляется доктор. Велит сделать мне укол. Сразу полегчало. Но я все еще чувствовала себя худо и даже не могла подняться. Прошу одну из этих старух:
— Пожалуйста, дайте мне немного воды.
Эта смотрит на меня и делает вид, что не слышит.
Я решила, что она глухая, и обратилась к другой:
— Пожалуйста, глоток воды из-под крана!
Куда там! Она даже головы не повернула! Продолжала стоять, отвернувшись к стене. Пришлось подняться и, скрючившись, ковылять к крану, потому как после укола я почувствовала сильнейшую жажду.
Приходит сестра. Я ей говорю:
— Сестра, неужто больного здесь оставляют подыхать, как паршивое животное, можно подумать, что кругом не люди — зверье!
Сестра шепчет:
— Смотри, чтоб они тебя не услышали. Эти старухи сидят тут уже по тридцать лет, и у них нет ни к кому никакой жалости.
А потом спрашивает:
— Сама ты откуда родом?
— Из Анцио, — говорю.
А она:
— Я тоже из Анцио.
С тех пор мы с ней немного подружились.
Это сестра Челесте из тюремного лазарета, с широким мясистым носом, но опрятная, приветливая, пожалуй, даже добрая. Она говорит:
— Землячка, для твоей же пользы говорю, не задирай этих двух старух, потому как они способны на любую гадость.
Я прошу ее:
— Раз ты ко мне так внимательна, принеси, пожалуйста глоточек кофе или молока, словом, чего-нибудь горячего. Мне это просто необходимо.
Она в ответ:
— Будь покойна, сейчас я пришлю с нянькой.
Жду, жду, а кофе все нет и нет. А сестра мельтешится, носится как угорелая взад и вперед. Напоминаю ей:
— Землячка, где же кофе?
— Сейчас, сейчас! — заверяет она. — Сейчас пришлю с нянькой.
И снова забывает. Тогда я зову ее:
— Какая же ты землячка, если не можешь сделать для меня такой пустяк?
К вечеру наконец присылает мне горячее молоко. Приходит нянька, укутанная в тряпье, в грязнущей косынке на голове.
— Вот, на тебе! — И грубо так сует мне чашку с молоком, словно делая невероятное одолжение. Я беру молоко и пью. Были б у меня силы, я б непременно запустила эту чашку ей в голову — такая эта нянька была противная. С отвращением выпиваю я эту мерзкую жидкость, которую почему-то называют здесь молоком.
Ночью боли возобновились. Зову сестру Челесте. Прошу ее:
— Пожалуйста, сделайте мне еще укол, у меня такие боли!
— Нет, — говорит сестра, — без назначения врача ничего не буду делать.
— Хорошо, — говорю, — позовите доктора!
— Завтра позову, — отвечает сестра.
На другой день врача снова нет. А я все прошу сделать мне этот укол. Боли стали такими же сильными, как в первую ночь.
Сестра говорит:
— Врач приходит только по вызову настоятельницы.
— А где она? — спрашиваю.
— Она уехала в Рим, — говорит сестра, — вернется через несколько дней.
Стало быть, я осталась без всякой медицинской помощи? Я протестую, скандалю. Тогда приходит моя землячка и говорит:
— Сегодня утром в тюрьму пришел врач, сейчас я его позову.
— Зови, — говорю, — быстрее. Больше я не в силах терпеть.
Вскоре появляется врач: высокий, улыбчивый, красивый. Спрашивает:
— Что, зуб болит? Нужно вырвать?
Оказалось, что пришел зубодер.
— Нет, нет, — говорю я поспешно, — выпал у меня, правда, один передний зуб, его мне выколотили надзирательницы, но у меня нет денег, чтобы вставить на его место другой.
— Пустяки, — говорит врач, — когда будут деньги, заплатите. Могу все исправить за двенадцать тысяч лир.
— Но у меня нет двенадцати тысяч, — говорю я.
— Сейчас можете дать шесть тысяч, а другие шесть отдадите через месяц.
— А кто мне даст эти шесть тысяч? — спрашиваю.
Вот так я и зуб не вставила, и боли не отпускали меня целую неделю, пока наконец не прошли сами собой, без всяких врачей.
* * *
После стольких месяцев страданий и мук я наконец вышла из тюрьмы, худущая, страшная, краше в гроб кладут. Эрколетто еще отсиживал свой срок. Он получил больше, чем я. Дом наш — как это случалось и прежде — был разграблен. Стоит мне только угодить за решетку, на дом налетают друзья и родственники и растаскивают все до ниточки. И когда я выхожу, то оказываюсь раздетой, нет у меня ни кола, ни двора.
Прямехонько из тюрьмы иду к Испанке — единственной настоящей моей подруге.
— Боже! — встречает она меня. — Ну и исхудала же ты!
А я ей:
— В тюрьме не потолстеешь!
— Садись, ешь! — И с этими словами ставит передо мной картошку с оливковым маслом и петрушкой.
