class="p1">— Увы, — говорит Испанка, — мясом я тебя накормить не могу, так как старика со мной больше нет и с деньгами туговато, да и цены изрядно повысились: телятина, за которую прежде я платила полторы тысячи лир, нынче стоит больше двух тысяч за килограмм. Как сводить концы с концами — просто ума не приложу!
Я говорю:
— Да ты не беспокойся, вот маленько устроюсь и куплю тебе мяса.
Первое, что я делаю, — иду в детский дом за своим Орландино. Нахожу его совсем запаршивевшим, попка и ножки в струпьях. Совсем замучили его фурункулы: один пройдет — другой вскакивает рядом, и нет лекарства, которое бы ему помогло.
Пытаюсь узнать, куда перевели моего брата. Вдруг приходит от него письмо:
«Дорогие сестренка и сыночек мой Орландино, в Ливорно меня судили за драку с бандитом Ла Паркой и за то, что я поранил его ножом. Оттуда меня перевели в Рим, где я просидел месяц и видел вещи пострашнее любого ада. Там я собственными глазами видел, как умер молодой Кокорта, которого привязали к смирительной постели и забили до смерти. По этому случаю я схватил за грудки полицейского бригадира и ночным горшком рассек ему левую бровь. За это мне накинули еще год и снова отправили в Порто-Адзурро, из которого я вышел в свое время едва живым. Там я узнал о смерти нашего отца, увидел число, стоящее на телеграмме, и понял, что тюремный капеллан продержал ее у себя двадцать четыре дня, и тогда я набросился на капеллана и рукояткой метлы разбил ему череп. А в это время у нас сменился начальник, из Рима прислали некоего Соцци, который, узнав все, что со мной там приключилось, возымел ко мне симпатию и поручил ставить ловушки на мышей, а за каждую пойманную мышь дарил мне пачку дешевого табаку, а еще через три месяца отправил в Чивитавеккию, где я обучился шить детскую одежонку. После восьми месяцев пребывания в Чивитавеккии ко мне заявились люди из одного иллюстрированного журнала и очень много обо мне написали. Между прочим, написали, что достаточно кому голос повысить, как его уже тащат в суд, что не гнушаются бить человека кулаками и чем попало и что в Чивитавеккии я стал образцовым заключенным.
Так, дорогая сестренка, прошло шесть месяцев, и меня выпустили на свободу, покамест ты все еще сидела в тюрьме. Из тюрьмы я направился к своей карлице, а потом, той же ночью, попытался броситься под поезд. Но меня заметил проходивший железнодорожник и с помощью еще трех человек отвел меня домой. Наутро я помирился с карлицей, и некоторое время все шло прилично. Днем я работал по очистке улиц, а по ночам ходил в море ловить угрей. Однажды утром, возвращаясь с моря и думая заглянуть к нашему брату Лучано, вижу на пути толпу, которая собралась возле магазина, ограбленного ночью. Ну, я тоже встал вместе со всеми. Вдруг хозяин лавки — зовут его Роллини — выхватывает пистолет, наводит на меня и кричит: „Вот кто ограбил этой ночью мою лавку!“ Зная, что это брехня, я рассмеялся ему в глаза и сказал: „Болван, идиот!“ Но в этот момент подходит старшина карабинеров и хватает меня, да еще не просто хватает, а сперва дает пощечину и несколько зуботычин. Две ночи и два дня я провел в камере полицейского участка. Но тут вмешались рыбаки, мой брат Лучано и муниципальный совет Анцио. Меня выпустили. Через два дня я перебрался в Неттуно, в комнатку, которую мне сдал наш брат Элиджо за десять тысяч лир в месяц. Но вскоре из-за характера моей невестки я вынужден был ради братнина спокойствия съехать оттуда и опять перебраться в Анцио, все к той же карлице, Андандо Кармеле, которую ты знаешь. Работать я поступил в порт грузчиком, за что мне платили пять тысяч лир в день. В субботу вечером мы с друзьями по работе, после того как разгрузили два автопоезда, решили пойти поесть мидий и пиццы. Но сперва я зашел домой помыться, отдал все деньги Кармеле и сказал, что если я кому понадоблюсь, то пусть ищут меня в заведении Нероне на улице 20 Сентября. И вот покамест мы там сидели, пили и ели, некто Ромолетто, по прозвищу Чесальщик, сказал, что он видел, кто ограбил лавку Роллини, и еще сказал, что имен он, понятно, не назовет, но за несколько минут до ограбления эти двое грабителей беседовали со старшиной карабинеров. Тогда я допил бутылку красного вина, попрощался со всей честной компанией и, сказав, что должен идти со своей бабой в кино, ушел.
Зашел к своему приятелю, попросил у него пистолет, помчался в казарму, вызвал старшину карабинеров и сказал: „Старшина, быстро за мной! Я нашел грабителей. Как раз в эту минуту они делят выручку и сильно спорят между собой“. Он приказывает своим людям взять оружие и следовать за мной — поскольку дорогу показывал я, — разделившись на две группы. Я, один полицейский, вооруженный автоматом, и старшина пошли по темной, неосвещенной улочке. Выждав подходящий момент, я наставил пистолет на полицейского с автоматом и отобрал у него автомат, потом разоружил старшину, а еще немного погодя — всех остальных полицейских и под дулом автомата привел всех обратно в казарму.
По дороге повстречался мне один мой знакомец по имени Чиконья, и я послал его за нашим братом Лучано. И тот действительно прибежал, едва мы вернулись в казарму. Увидев меня с автоматом наперевес, Лучано стал упрашивать меня не горячиться. Я велел ему позвонить мэру городка, чтобы тот немедленно пришел, потому как я изловил грабителей и, стало быть, обвинение против меня отпадает и я буду отомщен.
Пришел мэр и сказал, что он звонил по телефону в штаб карабинеров и просил прислать в казарму какого-нибудь офицера, чтобы разобраться в этом деле. Прошло около часа, и в казарму входит бригадир, на которого я сразу же навел автомат. Потом, поскольку они во что бы то ни стало, силой или уговором, хотели отобрать у меня автомат, я сказал: „Вот этот старшина вместе с двумя другими мошенниками, бандитами является организатором ограбления. Доказательствами я располагаю“. Старшина молчал, что уже само по себе было достаточным доказательством. Ну а поскольку никто не хотел ничего решать, то я без всякой жалости пристрелил этого старшину, ибо он и был организатором ограбления, в котором они гнусно обвинили меня. После чего попросил Лучано взять автомат и вручить его бригадиру или мэру.
Когда я
