Тогда я говорю:
— Сестра, что я должна сделать, чтобы раздобыть очки? Я хочу читать, пополнить свое образование.
Она говорит:
— Сделай запрос.
Я делаю запрос, но очков снова нет как нет. Тогда сестра говорит:
— Каждую пятницу сюда приходит графиня Бартоломеи для раздачи милостыни заключенным. Ты подойди к ней, поцелуй ручку и вежливо попроси очки, она не откажет. Но ты должна к ней немножко подмазаться, улестить ее. Сама она из Сан-Винченцо, а уж такая сострадательная! Чуть что — в слезы. Скажи ей, что ты почти слепая, что у тебя нет ни гроша и что ты хочешь читать молитвенник.
Появляется графиня, этакая белокурая матрона, в черных чулках и черном платье, с огромной бриллиантовой брошью на груди, а шляпка вся в черных бабочках.
Едва она вошла, как все на нее набросились. А она раздает подарки: кому лифчик, кому нижнюю сорочку, кому туфли. Все это было, конечно, поношенным, но когда нуждаешься, то и это сойдет, дареному коню в зубы не смотрят.
Я подхожу.
— Графиня, — говорю, — мне бы очки, поскольку я плохо вижу.
Надо сказать, что перед тем я перебрала в уме все жалостливые слова, но сейчас они как назло разом повыскакивали у меня из головы. Выдавить из себя слезу я при всем желании не могла. Хуже того, при виде этой матроны и ее шляпки в черных бабочках меня начал разбирать смех.
Графиня спрашивает:
— А сколько тебе еще сидеть?
Я говорю:
— Пять месяцев.
— Очень жаль, — отвечает она, — но в первую очередь я помогаю тем несчастным, которым предстоит просидеть тут еще много лет. Но, принимая во внимание твою бедность, я дарю тебе эту грелку.
И она протягивает мне резиновую грелку. Я говорю:
— А что я буду делать с этой грелкой? Мне нужны очки для чтения.
Она говорит:
— А что ты будешь читать?
— Что-нибудь, чтобы пополнить свое образование, — говорю я.
А она:
— В тюрьме ты сидишь не для того, чтобы пополнять свое образование, а для того, чтобы очиститься от грехов, а потому молись, а чтобы молиться, очков не нужно.
Днем, около пяти, приходила сестра Каритатис и спрашивала:
— Кому требуется горячая вода?
До той поры предложение это меня никак не интересовало. Теперь же я хватала свою резиновую грелку и опрометью бросалась в умывальню.
Там были установлены титаны, которые кипели в течение всего дня. Мы наполняли свои грелки и бегом возвращались в камеры. Я старалась прихватить воды побольше, для того чтобы было чем помыть голову и вообще помыться. Но всякий раз сестра Каритатис меня ограничивала:
— Хватит тебе одной грелки!
Кончались распри из-за воды, и снова нечего было делать вплоть до того часа, когда можно было смотреть телевизор. Сколько раз я засыпала на своей скамейке! Но тогда мигом налетала сестра Эбурнеа и закатывала мне пощечину, приговаривая:
— После поспишь, в кровати, а сейчас не время!
Я ей:
— Но я изнываю от скуки, мне нечего делать!
А она:
— Поразмысли над своими грехами.
— Но это нагоняет на меня еще большую тоску!
— Тогда молись! — говорила она.
— Я столько молилась, — говорю, — что у меня отсох язык.
— Стало быть, — говорит сестра, — ты произносишь совсем не молитвенные слова.
— Ваша правда, — говорю, — в своих молитвах я частенько употребляю слова, не совсем для того потребные.
Я понимала, что такое признание выставляло меня не в лучшем свете, но поделать с собой ничего не могла. Все эти сестры были мне до того ненавистны, что я вовсе не собиралась гладить их по шерстке.
Когда наступал час телевизионных передач, все мчались как оглашенные, спеша занять лучшие места. Заключенные очень любили этот час и сидели, разинув рты, какую бы чушь ни показывало нам начальство.
Программа передач предварительно изучалась сестрами надзирательницами, настоятельницей, начальником тюрьмы и охраной. И каждый должен был дать свое заключение: «Это пойдет!» или «Это не пойдет!»
Подходящим считались песенки, спортивные лотереи, беседы с участием священников, некоторые благонравные телефильмы и некоторые слезливые комедии. Неподходящими считались все выпуски новостей, даже когда речь шла о папе, полицейские фильмы, текущая хроника, процессы, даже вымышленные, военные и другие подобные кинофильмы, дискуссии на злобу дня, анкеты.
Однажды разгорелась ужасная ссора, вызванная показом инсценировки «Анны Карениной». Директор дал «добро» на просмотр, и мы уже посмотрели первую серию. Но потом нагрянула мать Пациентина, заявившая, что это «не пойдет», и вырубившая телевизор без дальних слов.
Тут началось светопреставление. Все, даже те, кто всегда молчал, возмутились. Мы орали, колотили стульями, скамейками. Потребовалось вмешательство охраны, чтобы нас образумить.
Я была самой оголтелой. Я схватила монахиню за накидку и стала изо всех сил тянуть, чтобы сестра предстала перед всеми простоволосой. Но она, почувствовав, что кто-то тянет за накидку, стала извиваться угрем и в конце концов выскользнула из моих рук.
Когда показывали телевизор, мы ложились в девять или в десять. В другие дни — в семь. Все отправлялись в огромадную комнату, смахивающую на конюшню. В центре этой конюшни помещалась печка, одна печка на всех. Она едва прогревала воздух в радиусе двух метров, в остальной же части комнаты царил холод. Размещалось там примерно около сорока кроватей. И только четыре или пять из них урывали немного тепла от печки, остальные же были что твой холодильник.
Топили дровами, и, для того чтобы продлить топку, мы подворовывали обломки мебели в столярной мастерской и тайком подбрасывали в печь.
Как только сестра Каритатис удалялась, мы все кидались со своих постелей к печке греть ноги, одежду, чулки. Главное — захватить место!
Печка — единственное наше спасение, потому как с тюремных стен сочится вода и сырость тебя разъедает. Сколько раз мы сбивались вот так в кучу возле печки, и сколько раз кто-нибудь восклицал:
— Будь проклят этот боров! Тереза, когда тебя выпустят, ты должна пойти в министерство к самому министру и потребовать, чтобы сюда прислали комиссию!
Я обещаю:
— На этот раз я уж точно это сделаю!
Меня напутствуют, подсказывают, что я должна говорить:
— Обязательно расскажи все-все министру! Расскажи, что живем мы тут хуже, чем на скотном дворе, что у нас одна жалкая печурка, которая и квадратный метр не может обогреть, что на всех нас один нужник, что обращаются с нами, как с негодной ветошью, что кормят нас так, что и свиньи не будут этого жрать, и вообще скажи, что так жить нельзя.
Я обещаю:
— Да, да, пойду к министру и расскажу ему решительно все.
В восемь часов вечера сестра Каритатис запирала нашу конюшню и шла
