себя хорошо. Но цыгане, едва завидев нашу компанию, сами спасались бегством. Тете Азе, которая торговала на базаре петушками, доставалось больше всего, поскольку мы ее считали главой табора. Ей даже пришлось идти в редакцию районной газеты, которую возглавляла моя бабушка, и умолять написать статью о том, что цыгане детей не воруют, своих хватает, и в табор никого не принимают, как в пионеры. Бабушка улыбнулась и обещала посодействовать – поговорить с родителями этих несносных детей.
– И с внучкой своей тоже поговори, – попросила тетя Аза, – она первая в табор просится.
Бабушка кивнула, а вечером меня ждал серьезный разговор.
– Почему ты просилась у тети Азы в табор? – спросила бабушка. Она сидела за своим любимым секретером – там открывалась крышка, а внутри было много ящичков. Этот секретер был самым ценным предметом для бабушки. Она его возила из одной квартиры в другую, легко расставаясь с остальными вещами, но только не с секретером, набитым письмами, рукописями, блокнотами. Если бабушка вызывала меня «к секретеру», дело точно было важным. Значит, мытьем всей обуви, имеющейся в доме, или другим легким наказанием вроде прополки палисадника я не отделаюсь. Единственное, что могло меня спасти – правда. Бабушка не терпела ложь, даже невинную, если считала, что речь идет о серьезных вещах. Отчего-то мои попытки примкнуть к табору она не сочла невинной проказой, как родители остальных детей из нашей компании.
– Там мне будет лучше. Там у меня будет дом, – честно заявила я.
Бабушка чуть не поперхнулась чаем. Она думала, что я жажду приключений, а я мечтала о стабильности и доме.
– Но у тебя есть дом. Здесь, со мной. И в Москве с мамой, – заметила бабушка, пытаясь сохранить спокойствие.
– Нет, это не то. Я не знаю, когда мама приедет, и куда меня заберет, и когда мы доедем до Москвы, если вообще доедем, – бабушка кивнула. Так было не раз и не два. Даже не три. Мама клялась, что мы едем в Москву, только сначала заедем ненадолго в Геленджик, Гагры, Ханты-Мансийск, на Крайний Север или в пустыню Сахара – не важно. Там у нее, адвоката, появились клиенты, работа. А потом сразу же домой, в Москву. Но в Москву не получилось, поэтому я опять оказывалась в селе у бабушки.
– Ты же знаешь, что цыгане – кочевой народ, – напомнила бабушка.
– Да, только они здесь живут столько же, сколько и я, и никуда не уезжают, – ответила я.
Что было чистой правдой. Цыгане расположились рядом с селом, на его окраине, и постепенно обустраивались. Дети ходили в нашу школу, в музыкалку.
– С ними я хотя бы буду знать, что никуда не уеду. И тебя смогу навещать, – продолжала я свои рассуждения.
Бабушка хлопнула крышкой секретера, что означало, что она в гневе. И я даже боялась представить, что мне за это обрушится на голову. Предполагала самое страшное. Хотя все самое страшное я вроде бы уже испытала. И колорадского жука с картошки собирала, и крапиву молодую рвала, и соседям в подготовке к свадьбе на кухне помогала. Кастрюли песком чистила, сковородки до блеска оттирала. Но бабушка придумала кое-что получше – сельскую библиотеку. Каждый день я должна была идти туда утром и помогать Земфире Алановне, главному библиотекарю, с разбором книг. Заполнять формуляры, расставлять карточки в картотеке и так далее. Читать в том возрасте я особо не любила, вся жизнь для меня была тогда во дворе, на базаре, на вокзале, а не на страницах книг. Бабушка, думаю, даже не представляла, какой эффект возымеет придуманное ею наказание. Я вдруг начала читать запоем. И вскоре к бабушке в редакцию прибежала Земфира Алановна с просьбой забрать меня из библиотеки. Я сижу часами на полу, не ем, не пью, не хожу в туалет. Только читаю. Даже на собственное имя не реагирую. И скоро так уйду в жизнь литературных героев, что про настоящую забуду. Бабушка опять тяжело вздохнула. Со мной всегда так было. Захочешь наказать, получится все наоборот. Так, кстати, получилось и с базаром, но об этом позже. Впрочем, главная цель была достигнута: я целыми днями сидела в библиотеке и больше в табор не просилась. На страницах книг мне было находиться интереснее, да и от дома до библиотеки бежать ближе, чем к цыганам.
Впрочем, остальным детям тоже придумали разнообразные наказания и запретили ходить толпой за цыганами и канючить. Так что тетя Аза на время вздохнула спокойно, как и весь табор.
Что касается запрета на петушки, я думаю, дело было в красителях и количестве сахара – они имели особенность прилипать к зубам намертво. А стоматолог был только в городе. И уже тогда его услуги обходились дорого. Так что петушок того точно не стоил. Но кто же слушает родителей? Мы покупали разноцветные петушки и экспериментировали, какой меньше прилипает к зубам – желтый, зеленый или красный? Все склонялись к тому, что желтый, но он не такой вкусный, как красный. Зеленый – непонятно, то прилипал, то нет, то вкусный, то не очень.
А еще козинаки. Какая же неимоверная вкусность! Впрочем, я очень долго думала, что козинаки правильно называются «козьи каки». Именно так мне и слышалось, когда я приезжала в село, а в Москве козинаки вообще не продавались. И я первое время боялась их пробовать, гадая, что за сладость с таким неблагозвучным названием. И почему все их так любят. Любимая детская шалость – насыпать в свернутый из газеты кулек козьи какашки и выдать их за изюм. Так что жизнь быстро научила нас разбираться в разновидностях животных экскрементов. И даже с большого расстояния мы могли отличить козьи какашки от овечьих, коровьих лепешек, птичьего или куриного помета.
О, я вспомнила самое страшное наказание. Делать кизяк. Это навоз овец, лошадей, коров, в который замешивают солому, сено, опилки, формируют эту массу в брикеты или кирпичи, высушивают и используют в качестве топлива. Дрова стоили дорого, их не всегда вовремя могли привезти, поэтому иногда зимой печи топились кизяком, который на всякий случай хранился в дальнем сарае. Но делать кизяк нас, детей, отправляли, чтобы не убить лично. Когда мы натворили что-то совсем ужасное даже по местным меркам и уж очень сильно заставили нервничать родных.
Мама рассказывала, что в детстве очень часто делала кизяк. Я же делала только однажды, хотя вообще была не виновата. Это все Эдик. Он был в меня влюблен и решил украсть, как настоящую невесту. Чтобы я больше никому не досталась, о чем он
