в свои девять лет очень переживал. Мне было восемь, и я тоже мечтала выйти замуж за Эдика. Лучше сейчас, чем прослыть старой девой. Это ж какой позор на бабушку навлеку! Мало ей моей мамы, опозорившей честь семьи, так еще и я не смогу нормально выйти замуж! Так что, когда Эдик рассказал мне свой план по моему же похищению, я немедленно согласилась.
План был такой. Мы сбегаем и забираемся в вагон товарного поезда. В нашем селе товарные поезда иногда останавливались. И дольше чем на две минуты, как пассажирские. Могли простоять час или два. Так что Эдик сказал, что время у нас будет. Мы залезаем в вагон, прячемся, а на следующей станции вылезаем уже как суженые-ряженые до конца своих счастливых дней. Вся наша компания, конечно же, знала о нашем плане и всячески помогала. Кто-то отвлекал машиниста, кто-то помогал отодвинуть дверь вагона и забраться внутрь. Моя подружка Фатимка собрала нам в дорогу еду и плакала, будто провожая в медовый месяц. Эдик планировал, что мы сойдем на следующей станции и вернемся по железной дороге домой. Предстанем перед родными, и все – мы муж и жена. Я уже знала, что в этом случае союз считался бы нерушимым.
А все, что было связано со стабильностью, меня очень привлекало. Я тогда подумала, что лучше останусь в семье Эдика, куда меня непременно должны отправить, чем поеду с мамой не пойми куда. И этот вариант, пожалуй, даже лучше табора. Я вспомнила все, что прочла за время наказания в библиотеке, и решила, что это вполне литературный вариант. Так что наше бегство удалось. Но поезд не остановился ни на следующей станции, ни через одну.
Всю нашу компанию вызвали в редакцию газеты, чтобы всем стало страшно, и устроили допрос. Бабушка сидела за здоровенным редакторским столом. Вообще-то она его терпеть не могла, но для повышения ее значимости он подходил идеально. В село же был срочно вызван из города Заур – старший брат моей подружки Фатимки, работавший следователем. Он был гордостью села, первым достигшим такой важной должности, и всех детей призывали на него равняться и брать с него пример. Заур приехал в форме и стоял рядом с бабушкой с грозным лицом. Конечно, Фатимка не выдержала и разрыдалась, остальные крепились, но тоже сдались. Они рассказали про похищение невесты. Бабушка открыла бутылку какого-то уникального подарочного коньяка и выпила, как воду, хотя вообще не пила. Заур звонил в город и просил выяснить, на какой станции могут оказаться жених с невестой возраста девяти и восьми лет. Да, в товарном поезде. Надо их найти и вернуть домой.
Вот после этого я и была приговорена к изготовлению кизяка. Кажется, на месяц. Эдика тоже наказали, я уже не помню, как именно. И запретили приближаться ко мне на расстояние меньше ста метров. Да Эдик и не хотел приближаться. От меня пахло так, что хоть на двести метров отойди, и то запах почувствуешь. А я раз и навсегда передумала выходить замуж, раз потом приходится месить кизяк. Лучше уж старой девой остаться…
Козинаки тоже продавались в привокзальном магазине. Из семечек подсолнечника. Мои первые молочные зубы прекрасно удалились с помощью козинаков. Шатается зуб, откусываешь козинак – и все, ходишь без зуба. Все пользовались именно этим способом удаления молочных зубов. Но я научилась грызть козинак за щекой, поэтому передние молочные зубы у меня еще держались, а коренные уже росли. Так что я ходила как акула – с двумя рядами зубов. И никакой козинак, никакое яблоко, никакие петушки на палочке на них не действовали. Да и никто в те времена не возил детей к стоматологу, не проверял кариес. Что выросло, то выросло. Что отвалилось, то и отвалилось. Уже в Москве моя мама все же отвела меня к ортодонту, который решил, что напишет докторскую диссертацию, – чего в моих зубах только не было и как они вообще могли вырасти таким образом, было непонятно. Мне сделали пластинку, которую я должна была носить днем, а ночью класть в стаканчик с водой. Пластинка ужасно пахла. Ее ни в коем случае нельзя было сломать. Что я и сделала в первый же день, вернувшись к бабушке в село. Сначала откусила халву, потом козинак, а потом заела петушком. Все, от пластинки остались одни запчасти. Так что мне пришлось ходить с кривыми, но крепкими зубами. Я грызла грецкие орехи, кукурузу и вообще не думала о зубах. Как и многие мои подружки. Зачем девушке улыбаться? Нужно стоять с ровной спиной, опустив глаза вниз. Тогда, возможно, к тебе и посватаются. К счастью, как коням, в зубы девушкам на выданье не заглядывали. А стоило. Я вот своему мужу все время говорю, что надо было. Иначе существенная часть семейного бюджета не уходила бы на мои коронки.
Однажды я как-то плохо отозвалась о бабушке Венере. Мол, торговка, не более того. Я имела в виду, что моя бабушка – журналист, главный редактор газеты, это да, достижение, а стоять на рынке – так себе карьера. И тогда бабушка отправила меня на базар. К пяти утра. На помощь бабушке Венере. И делала так каждый день. Сначала к ней домой, забрать корзины, донести на руках, а не на велосипеде – сама же бабушка Венера ведь на себе все таскала. Все убрать, смыть грязь и пыль, красиво разложить, потом стоять и продавать. И за себя, то есть за бабушку Венеру, и за подружек, которые оставляли ей свои корзины. После первого дня я лежала пластом на кровати, не чувствуя ни рук, ни ног, и умоляла бабушку меня простить. Клялась, что больше никогда не скажу ничего плохого про Венеру и остальных торговцев. Но бабушка отправила меня на базар и на следующий день, и через день. Все три летних месяца я провела на базаре, хотя должна была уехать с мамой в Геленджик или еще куда-нибудь на море отдыхать. Три месяца я вставала к пяти утра и шла к бабушке Венере. Три месяца продавала фрукты и овощи, пока мои подружки бегали в кино. И я поняла, что бабушка Венера отдает им деньги из своих. Вишня и черешня в сезон очень плохо продаются. Бабушка Венера торговала себе в убыток, чтобы мы, девчонки, могли посмотреть кино, порадоваться жизни, купить петушок на палочке. Она хотела продлить нам детство, которое в селе заканчивается слишком рано.
Спустя три месяца пребывания на базаре я могла
