мальчик, с прекрасными способностями к математике, несколько замкнутый, с обострённым чувством справедливости, очень самостоятельный и независимый. По окончании училища он был распределён на Харьковский паровозостроительный завод имени Коминтерна, откуда уволился сразу по окончании стажировки и получении четвёртого разряда. К сожалению, в отличие от многих других наших выпускников, по окончании училища он перестал поддерживать связь. Прилагаю адреса нескольких наших выпускников, учившихся вместе с Петром, возможно, кто-нибудь из них знает о его дальнейшей судьбе. Сожалею, что больше ничем не могу быть вам полезен. С уважением, замдиректора по воспитательной работе Чередниченко Александр Игнатьевич».
За подписью следовал список из шести фамилий с адресами.
— Ну что, что? — снова спросила соседка.
— В Харькове, — сказала Ося. — На заводе работал, потом уволился. Прислали адреса друзей, надо написать.
— Так давай, пиши, — велела соседка. — Прямо здесь и пиши, а по дороге уж и в ящик опустишь, на день раньше уйдёт.
Ося задумалась, ещё раз прочитала письмо и решила назваться тётей. Придумав короткий, в три предложения, текст, она переписала его шесть раз. Соседка предлагала помочь, но Ося отказалась: если адресаты вздумают сравнивать письма, они должны быть написаны одним почерком. По дороге домой она опустила шесть конвертов в почтовый ящик, вспомнила, что уже две недели не писала ни Марине, ни Витасу, ни Алле, вяло обругала себя, доплелась до дома и рухнула в кровать, успев подумать перед провалом в тёмную пропасть сна, что нужно купить раскладушку. Ей приснилось, что она снова в лагере, и такая страшная, безысходная тоска о себе, о друзьях, обо всех невинных и несчастных, согнанных новым тираном за колючую проволоку, одолела её, что весь следующий день она не могла сосредоточиться на работе, вздрагивала от каждого громкого звука и отчаянно мёрзла, несмотря на середину июня.
Ответ из Харькова пришёл неожиданно быстро. «Уважаемая Ольга Станиславовна! — было написано на тетрадном листе в клеточку. — Пишет вам Надежда Куницына, жена Петра Куницына. Я показала ему ваше письмо, он сказал, что помнит вас, что вы никакая ему не тётя и отвечать не надо. Но я всё ж таки решила вам написать, потому что мне кажется, что вы и вправду переживаете за Петю. Не сердитесь на него, у него была тяжёлая жизнь в войну. Вы не переживайте, сейчас у него всё хорошо, мы работаем вместе на заводе ФЭД, он — фрезеровщик, я — учётчицей. Ещё мы вместе учимся на вечернем в машиностроительном техникуме. Петя очень способный, все преподаватели его хвалят, и мне он очень помогает. Он хочет поступить в судостроительный институт в Ленинграде, но нам ещё целый год учиться. Всего хорошего. Н. Куницына».
«Дорогая Надя, — написала Ося, едва закончив читать. — Спасибо вам за быстрый ответ. Я уважаю Петино решение и не буду настаивать. Но я хочу, чтобы вы знали: я всегда рада и готова вам помочь, чем только могу. Если вы приедете в Ленинград, вы можете жить у меня, по крайней мере, первое время, пока не получите общежитие. Я буду очень рада. Если возможно, пишите мне, пожалуйста, пару раз в год, чтобы я знала, как у вас дела. Несмотря на то что мы общались недолго, я очень привязалась к Пете, и его судьба мне небезразлична. С уважением, О. С. Ярмошевская».
Получилось жалобно и выспренне, но переписывать Ося не стала, заклеила конверт и подумала, что вот и ещё одной надежде пришёл конец.
В марте пятьдесят пятого в Ленинград вернулись Алла с Мариком и близнецами. На жарком казахстанском солнце все они загорели до черноты и словно усохли. Алле эта худоба шла, и загар ей шёл, выглядела она прекрасно и строила большие планы. Марик полысел и казался намного старше Аллы. Едва занеся в комнату вещи, он отправился звонить брату.
— Он хотел, чтобы мы жили у его брата, представляешь? — свистящим шёпотом сказала Алла. — Ввосьмером в двух крошечных комнатах, и неизвестно ещё, как я полажу с этой мадам.
— С какой мадам? — не поняла Ося.
— Да с женой брата, — с досадой сказала Алла. — Она учёная вся, диссертацию то ли пишет, то ли уже написала. Нет уж, нет уж, мы лучше у тебя. Ты ведь не против?
— Я рада, — сказала Ося. — А почему Марина не вернулась? Я думала, она тут же полетит к маме.
— Всё пытается уговорить своего казаха поехать в Ленинград, — сказала Алла. — Связалась на свою голову.
— Мурат не казах, он таджик, — заметил вернувшийся Марик. — Он очень хороший человек, и я очень рад за Марину.
— Почему это все нерусские люди так чувствительны? — поинтересовалась Алла. — Какая разница, казах, таджик, еврей, поляк. Оля, тебе есть разница?
— Если нет никакой разницы, почему каждый раз, говоря о Мурате, ты называешь его казахом? — спросил Марик. — Может, именно поэтому мы так чувствительны, что нам постоянно о нашей нерусскости напоминают?
— А как я должна его называть?
— Просто Мурат. Или Маринин муж.
— Какой он ей муж!
— Ровно такой, каким я был тебе до тех пор, пока мы не расписались, — сказал Марик, и Алла стихла, но вечером, когда он укладывал близнецов на Осиной кровати, — взрослым постелили на полу роскошную кошму, привезённую Аллой, — пожаловалась Осе:
— Не люблю узкоглазых. Не верю им. У честного человека должны быть большие глаза.
— А нос? — спросила Ося. — Какой у честного человека должен быть нос? Не слишком большой, правда? А уши?
Алла засмеялась, поцеловала Осю и ушла мыть посуду. Ося посмотрела на Марика, он вздохнул, пожал плечами и вернулся к Ивану-царевичу и Серому Волку. Близнецы слушали, открыв рты, лопоухие, кудрявые, большеголовые, очень похожие на Марика, только взгляд у них был Аллин — весёлый и бесшабашный.
Пока Ося была дома, близнецы не оставляли её в покое, когда она уходила на работу, так нетерпеливо ждали её возвращения, что Марик, устав от постоянного вопроса, когда же придёт тётя Оля, объяснил им устройство циферблата. Алла бегала по инстанциям, выбивая жильё и детский сад для близнецов, пыталась восстановиться в Мариинском. Марик ходил по родным и знакомым в надежде, что помогут найти работу. Ося возвращалась домой, отпускала Марика, кормила близнецов ужином, мыла их в ванне, рассказывала на ночь сказки, отчаянно жалея, что в заново собираемой библиотеке так мало детских книг.
— Мне кажется, они любят тебя больше, чем меня, — спустя месяц заметила Алла.
— Ты их воспитываешь, требуешь, наказываешь, а я просто с ними общаюсь, — объяснила Ося.
— По-твоему, ни наказывать, ни воспитывать не надо? — возмутилась Алла.
— Наказания помогают редко. А воспитывать словами бессмысленно. Если ты сама не ведёшь
