себя так, как от них требуешь, никакие слова не помогут. А если ведёшь — никакие слова не нужны.
— Шла бы ты в школу, Олька, — сказала Алла. — Такой классный учитель из тебя получился бы. Я бы Мишку с Гришкой в твой класс отдала.
— Не думаю, — ответила Ося. — Я хорошо общаюсь только с теми, кого люблю. А учитель обязан учить всех.
В мае Марик перевёз семью к брату на дачу, в Вырицу, и в Осиной комнате снова стало тихо, чисто и пусто. В июне вернулась Марина, привезла трёхмесячную дочку Камиллу. Мурат уехал в Душанбе.
— Сумасшедшая, — объявила Алла. — Родила в сорок лет, без мужа, как она будет её растить?
— Поможем, — сказала Ося. — Мама поможет, ты поможешь, я помогу.
— Маме её под семьдесят. Я со своими едва управляюсь. А ты — ей поможешь, нам поможешь, соседке поможешь — на сколько тебя хватит?
— А для чего мне себя жалеть? — спросила Ося. — Для кого?
В июне приехал и Лёня Вайнштейн, вернулся к жене, которую не видел восемь лет, и выросшему без него сыну. Через три дня после возвращения он пришёл к Осе поздно вечером, пьяный в стельку, и рухнул на пол у порога. Ося втащила его в комнату, уложила спать на Аллиной кошме. Ночью, проснувшись от того, что стало холодно, и выглянув из-за ширмы, она увидела, что Лёня, раздетый до пояса, стоит у открытого окна. Тёмный силуэт его сливался с силуэтами деревьев за окном, и Осе показалось со сна, что у неё в комнате выросло дерево. Лёня шумно, со всхлипом, вздохнул и вскарабкался на подоконник. В один длинный бесшумный прыжок Ося долетела до окна и со всей силы дёрнула Лёню за ремень. Он потерял равновесие, тяжело рухнул внутрь комнаты, больно ударившись головой об пол. Ося закрыла окно, включила лампу. Он сел, потёр ушибленное место, сказал:
— Мне нельзя жить, Оля. Я не имею права.
Ося кивнула, не сводя с него взгляда, он зажал руки меж коленей и начал раскачиваться взад-вперёд, как ванька-встанька. Ося налила воды, протянула ему, он отмахнулся, потом схватил стакан, жадно выпил и заговорил так быстро, что Ося с трудом его понимала:
— Восемь лет, Оля. Восемь лет она мне посылала посылки каждый месяц, писала, как у них всё замечательно, как они ни в чём не нуждаются. Восемь лет. Оля, у неё ни одной новой вещи нет, она в том же самом пальто ходит, у неё туфли до дыр протёрты, она каждый день в них новую картонку кладёт. Она одета хуже меня, Оля. Она старуха! Она превратилась в старуху, а ведь ей едва за сорок. И это всё я, всё из-за меня. Что мне делать, Оля? Она ни слова мне не сказала, она была так счастлива, а сегодня ушла на работу, а Боря не пошёл в школу, он нарочно остался, он мне так и сказал, я тебе сейчас объясню, чего ты нам с матерью стоил. Мой сын мне так сказал, Оля, единственный сын.
Он вздохнул судорожно, сделал ещё глоток и заговорил снова, торопясь и захлёбываясь:
— Он мне всё рассказал. Как они вещи продавали, чтобы для меня продукты купить. Как в эвакуации она кровь сдавала, на трёх работах работала. Как вся семья с ней поссорилась. Они считают, что я виноват, Оля, и Боря тоже. Он обожает Сталина, у него на стене портрет висит. Что бы я ни сказал, он не поверит мне, Оля. Как мне жить? Зачем?
— Восемь лет твоя жена приносила немыслимые жертвы, чтобы поддержать тебя в лагере, чтобы ты выжил и вернулся к ней, — очень тихо и очень чётко сказала Ося, чувствуя, как дрожит голос от непонятного ей самой бешенства. — Наконец, ты вернулся. И вот так ты хочешь её отблагодарить? Вот так — прыгнув в окно? Вместо того чтобы облегчить ей жизнь, купить красивое платье, сводить её в театр — ты хочешь прыгнуть в окно? Мне стыдно за тебя, Вайнштейн.
Он не ответил, отвернулся от Оси и снова закачался ванькой-встанькой. Ося открыла чемодан, служивший ей шкафом, достала из-под подкладки тоненькую пачку денег, протянула ему, сказала медленно, чтобы не сорваться на крик:
— Я начала копить деньги на квартиру. Хочется хоть раз в жизни пожить без соседей. Пока всё не накоплю, мне эти деньги не нужны. Вернёшь, когда сможешь.
Он открыл рот, замотал головой, Ося нетерпеливо махнула рукой:
— Утром я уйду на работу, а ты позвонишь жене и скажешь, что застрял у меня, потому что развели мосты. Потом пойдёшь в комиссионку и купишь ей красивые туфли. Потом купишь букет цветов и встретишь её с работы, чтобы все видели, что у неё есть муж и он её любит. Потом позвонишь Марику и попросишь помочь найти работу. Когда твой сын увидит, что ты работящий, умелый, знающий, повоевавший и много повидавший мужик, вот тогда ты начнёшь с ним разговаривать.
Она потушила свет и вернулась за ширму. Слышно было, как Лёня укладывается, всхлипывает, что-то шепчет, словно молится. Потом он захрапел, и Ося смогла, наконец, уснуть.
Утром, когда она проснулась, Лёня сидел на полу у окна. Волосы у него были всклокочены, пол-лица покрывала иссиня-чёрная щетина, в руках он вертел мокрую, плохо выстиранную рубашку. Ося забрала её, перестирала, высушила утюгом. Бешенство прошло, осталась только жалость к человеку, вытерпевшему свою боль и не сумевшему вытерпеть чужую.
— Знаешь, — сказала она ему, — мы ведь все обмороженные. Иначе не выжить в лагере, мы все что-то заморозили в себе. А когда обмороженный человек попадает в тепло, ему поначалу бывает очень больно.
2
В июле вернулся Урбанас. Он прислал ей лаконичную телеграмму: «Отпустили. Приезжаю 12». Ося позвонила на вокзал, поездов было несколько, каким он приедет — непонятно. Она надела своё лучшее платье, лучшие туфли, повязала новую косынку и отправилась на работу, предупредив соседку, что ждёт гостя. Вернувшись с работы пораньше, она сразу почувствовала в квартире новый запах — запах леса, ветра, простора. Почему-то от Витаса всегда пахло лесом, не осенним, влажным, грибным, немного отдающим плесенью, а летним — сухим, смолистым. Он вышел в коридор на звук открываемой двери, и несколько минут они стояли молча, разглядывая друг друга, потом обнялись и поцеловались.
— Какая ты стала, — сказал он.
— Какая?
— Красивая.
— А раньше была некрасивая?
— Раньше ты была никакая. Раньше тебя как будто не было. А сейчас ты — есть.
— Ты тоже похорошел, — сказала Ося. — Разлука пошла нам на пользу.
