не виню. Но давай не будем об этом. Лучше пригласим Аллу и Марика.
— Дура, — сказала ей Алла. — Какая же ты дура, Олька!
Они сидели вдвоём на кухне, резали овощи на салат, Витас и Марик возились в комнате, раздвигали взятый у соседки стол, снимали с антресолей стулья.
— Ну что тебе ещё надо? Любит тебя столько лет, прекрасный человек, из наших, всё понимает. Золотые руки, всё умеет, всё знает, не пьёт, не жадный. Что тебе ещё надо?!
— Наверное, чтобы я его тоже любила.
— Да любишь ты его, любишь, я же вижу.
— По-братски — да. Но это не та любовь.
— Какая любовь? Какая любовь? Тебе сорок четыре года, тебе нужен тёплый дом и надёжное плечо.
— Ты ещё скажи — стакан воды.
— Да, и стакан воды. Это в двадцать лет смешно, а в пятьдесят — уже не очень.
— Ну не могу я, Алла, — взмолилась Ося. — Не могу. Нельзя ему врать, он не заслужил.
— Почему непременно врать? Почему непременно или любовь, что движет солнце и светила, или врать? Спустись на землю, Оля!
— Но вот вы с Мариком… — начала Ося.
— Да, у нас с Мариком есть, — перебила Алла. — А с первым моим мужем, до войны, не было, даже близко не было. И ничего, прекрасно жили.
Она всхлипнула, достала из нагрудного кармана красиво сложенный кружевной платочек, осторожно, чтобы не размазать макияж, промокнула слёзы и сказала:
— Поступай, как знаешь, я от тебя устала. Но с Витасом я из-за твоих мелодрам порывать не собираюсь. У нас он всегда будет желанный гость.
За ужином Урбанас молчал, ел мало, но подливал себе всё время настойки, принесённой Мариком. Когда он в очередной раз потянулся за графинчиком, Ося перехватила его руку, он усмехнулся, высвободил руку, но наливать не стал, сказал Марику так, словно всё это время внимательно слушал его разглагольствования:
— Вы, художники, люди искусства, презираете всю эту политическую кутерьму, вам нужна башня из слоновой кости. А вы никогда не задумывались о том, что если бы умные люди вовремя спустились из своих башен, вовремя присмотрелись к тому, что происходит, то ничего этого не случилось бы? Репрессий бы не случилось, Сталина бы не случилось? И великой революцией считалась бы февральская, а не октябрьская?
— При чём тут интеллигенция? — возмутилась Ося. — Ещё скажи, что мы сами виноваты.
Витас помолчал, не поднимая глаз от тарелки, собирая и распуская морщины на лбу. Ося знала эту привычку, он делал так, когда думал о чём-то важном. Молчание затягивалось, Алла с Мариком переглядывались исподтишка, и Ося пожалела, что спросила, что продолжила непростой и ненужный сейчас разговор.
— Сидел со мной в Ухтпечлаге профессор античной истории, — вдруг сказал Витас. — Очень интересный был человек, такой классический университетский профессор, очки, бородка, вежливость исключительная, восемь языков, включая латынь и древнегреческий. Я спросил его однажды, может ли он объяснить то, что вокруг происходит. Он ответил: происходит классический, по всем правилам, культ. Целую лекцию прочитал, да не одну: что такое культы, откуда они берутся и почему. Про Дионисия рассказал, про орфический культ, в честь Орфея, про Кибелу, про Осириса, я всего и не вспомню сейчас. А в конце сказал, что любой культ, каким бы он прекрасным и возвышенным ни казался, есть религия для бедных. Для бедных карманом или для бедных духом, не суть важно. Для бедных.
— Как это? — не поняла Ося.
— Сказал, что олимпийский пантеон — это религия эстетов, — медленно и хмуро, словно вспоминая и сердясь на себя за неумение, неспособность всё вспомнить, проговорил Витас. — Религия прекрасных, счастливых, бессмертных богов, которые либо пируют, либо соблазняют красивых смертных, либо ссорятся и мирятся от скуки. Такая религия хороша для прекрасных счастливых людей. А что делать тому, кто беден, или болен, или просто несчастен? В этой жизни у него счастья нет, загробного продолжения ему не обещают, чем он перед богами провинился — никто не знает. И как ему жить? А культ говорит ему, что, во-первых, не он плох, а в каждом человеке есть и плохое, от титанов, и хорошее, от богов. А во-вторых, есть другая жизнь, загробная, высшая, и если ты будешь жить достойно и делать то, что велят, то в другой жизни тебя вознаградят по заслугам. В другой жизни, в светлом будущем, в коммунизме. Понимаете?
— Интересно, — удивился Марик. — Я всегда думал, что награда в будущей жизни — это христианское изобретение.
— Я тоже так думал, оказалось — восточное. Но дело-то не в этом, тут ещё интереснее штука. Бога в себе ощутить непросто, не каждому дано. Интеллект требуется, напряжённая душевная жизнь. Но если ты адепт культа, там такой ритуал разработан, так всё продумано… Орфические мистерии, к примеру, он мне рассказывал. Барабаны бьют, трещотки трещат, все в белом, все поют хором, несколько дней человек постится, потом выпивает чашу вина сразу — тут не то что бога, весь пантеон сразу разглядишь и в себе, и вокруг. И знаете, что ещё этот профессор мне сказал? Я дословно запомнил, полгода потом обдумывал. Он сказал: культовые мистерии пробуждают такой религиозный экстаз, для которого этические соображения не имеют преобладающей ценности. Ясно?
— Ну, начинается философия, — капризно протянула Алла. — Нельзя ли о чём-нибудь повеселее, Витас?
— Нет тут никакой особой философии, — медленно и глухо, но очень отчётливо произнёс он. — Всё просто, проще некуда. Культ меня приучает так бога своего любить, что мне уже неважно, что этот бог делает и почему. Он может посадить моего товарища или расстрелять брата, а я скажу, что так надо. Может друзей моих пытать, родных ссылать, детей терзать — я всё равно буду думать, что так правильно. А если неправильно — так это случайная ошибка.
Алла поёжилась, встала из-за стола, начала собирать тарелки.
— И что же теперь делать? — по-детски растерянно спросил Марик.
— Я тоже его спрашивал, что же делать, как всего этого не допустить? Знаешь, что он мне ответил? Он сказал, что только две вещи могут победить культ — ум и время. Те, кто способен думать своей головой, сами рано или поздно всё поймут, а те, кто не способен… тут только время. Потому что культ — это как вино. Нельзя быть всё время очень пьяным, или сопьёшься и умрёшь, или протрезвеешь.
— Вот и получается, что мы правы, — заметил Марик. — Время работает на нас, надо ждать и не высовываться.
Витас встал из-за стола, резко отодвинув стул, отошёл к окну и долго стоял там, прижавшись лбом к стеклу,
