class="empty-line"/>
Ужинали на кухне, столом Ося ещё не обзавелась, а у соседки просить не хотелось. Петя пришёл с книгой, поставил её перед собой на попа и принялся хлебать, не отрываясь от учебника. «Представления группы Лоренца и их применения», — прочитала Ося, глянула искоса на Надю.
— Он всегда так ест, — безмятежно сказала та. — У него времени совсем нет, нисколечко.
После ужина Петя вернулся в комнату, Надя принялась мыть посуду, Ося вытирала, разглядывала Надю исподтишка, потом спросила:
— Так вы в детдоме познакомились?
— Ага. Я маленькая была, обижали меня, а Петя всегда защищал. Он очень справедливый. И сильный, он в училище боксом занимался.
— А родители твои? — осторожно спросила Ося.
— Я их не знаю. Ничего не помню про них, прямо совсем ничего. Только помню, что у папы гимнастёрка была с красными петличками и усы. Меня в детдом красноармеец принёс, в войну. Детдом как раз эвакуировать собрались, по грузовикам сажали, тут красноармеец пришёл и меня принёс, сказал, на улице нашёл. Так в личном деле записано. Они меня сначала без возраста записали, имя дали Надежда, чтобы всегда надеялась, а фамилию — Середина, потому что он меня в среду принёс. А возраст мне уже потом дали, на комиссии.
Экзамены Петя сдал на отлично, собеседование же прошёл, как сам сказал, едва по ниточке. Ося купила в Елисеевском торт и бутылку вина, они выпили втроём, сидя вокруг самодельного стола, сбитого Петей из найденных на улице досок.
— Мама была бы счастлива, — сказала Ося.
— Мама бы не заметила, — усмехнулся Петя. — Она была бы в Москве. Или на выставке.
— А ты знаешь, почему она так часто ездила в Москву? — спросила Ося.
— Скучно было, наверно, — пожал он плечами.
— В Москве, в Лефортово, сидел её младший брат, твой дядя, очень талантливый учёный. По ложному, надуманному политическому обвинению. Она возила ему передачи. И на всякие светские сборища ходила в надежде похлопотать за него.
— Всё равно, — буркнул Петя. — Значит, брат был ей важнее сына.
— Сын был здоров и благополучен, — сказала Ося. — Брат был болен и сидел в тюрьме. Ему отбили почки.
— Всё равно, — упрямо повторил он. — Бросила шестилетнего сына и пошла сама в НКВД. Вы знаете, как мы с бабушкой просили её не ходить? А она всё равно пошла.
— Она была больна, психически не здорова. Арестовали твоего отца, умер в Москве её брат, она не смогла этого пережить.
— Хотите сказать, у неё крыша поехала? — усмехнулся он.
— Хочу сказать, что она всегда о тебе думала. Она умерла у меня на руках, в лагере, умерла от истощения, но и от чувства вины тоже, и последние её слова были о тебе.
— Что вы мне всё тычете этим лагерем? — взорвался он. — Лагерь, лагерь. А я? Вы думаете, мне в детдоме было легче, чем в вашем лагере? В детдоме для детей врагов народа — легче?
— Как ты попал в детдом? — спросила Ося. — Мама оставила тебя с бабушкой, оставила ей все свои драгоценности, чтобы продала, чтобы деньги были.
— Мама оставила, — повторил он с кривой усмешкой. — Мама оставила. Да я с бабушкой только три дня и прожил. Три дня.
Потом пришла тётка какая-то, бабушке говорит, что нужно мне сходить к начальнику детского отдела НКВД, якобы он интересуется, как ко мне бабушка относится и как вообще я живу. Бабушка сразу неладное почуяла, сказала, что мне в школу пора, а я ещё и не ходил тогда в школу. Тётка меня за руку ухватила и говорит, что подбросит меня на своей машине ко второму уроку, чтобы я с собой школьную сумку взял. Бабушка в дверях встала, кричит «не отдам, не пущу», а тётка здоровая была, отодвинула её и меня за шкирку вытащила. Привезла в детприёмник для несовершеннолетних преступников. Сфотографировали, номер на шею повесили, отпечатки пальцев сняли, будто я бандит какой, в камеру отправили. И всё. Бабушка меня только через месяц нашла, не знаю как. Надзирателя подкупила, он мне разрешил к забору подойти, поговорить с ней. Она мне узелок сунула с едой да бумажку дала, храни, говорит, пуще всего. На бумажке написала, как меня зовут, как родителей зовут, адрес наш ленинградский и день рождения мой. Сказала, через неделю ещё придёт, а нас увезли уже через неделю. На вокзал на «чёрном вороне» везли, охранник с наганом, а у нас самому старшему тринадцать лет. Посадили в поезд, велели всем говорить, что мы отличники и едем в «Артек». А привезли в Харьков, в детдом. Начальница пьёт, повар ворует, воспитатели дерутся, в школу ходить не в чем. Меня до сих пор трясёт, как вспомню.
— Так и не надо, не вспоминай, — быстро сказала Надя. — Зачем былое ворошить. Было да прошло, да быльём поросло.
Он отмахнулся от неё, сказал Осе:
— Нет, вы послушайте, послушайте. Комната у нас была двенадцать метров на тридцать человек; коек всего семь, на них только шпана спала, а мы на полу вповалку. Шпана пьёт вместе с начальницей и завхозом, наши вещи воруют, наши пайки едят. Сторожиха скупает краденое. Воспитатели твердят: «Никому вы не нужны, родители ваши — враги, а вы — их последыши, подохнете — и не жалко». Они на нас в карты играли, знаете, что это?
— Знаю, — тихо сказала Ося.
— Посуды тоже не было, на всю комнату одна чашка, ели руками. Одна лампа на весь детдом, да и та без керосина. Начальница дерётся, головой об стену и кулаками по лицу. За что? Нашла у меня в кармане хлебные крошки, решила, что я сухари сушу к побегу. Как в школу нас приведут, другие дети пальцами в нас тычут, кричат: «Врагов, врагов привели!» Головы нам обрили, одежда грязная, дырявая, обуви у многих нет, босиком. Другие дети яблоки едят, а мы за ними огрызки…
— Петя! Не надо! — взмолилась Надя, он снова отмахнулся.
— Вы знаете, как стоять на табурете по десять часов подряд?
— Знаю, — прошептала Ося.
— И я знаю. Письмо написал Сталину, рассказал, как издеваются над нами. А воспитательница нашла.
Он замолчал, Надя вздохнула еле слышно. Ося сидела неподвижно, боялась пошевелиться, спугнуть его.
— В эвакуацию приехали, там мороз, а у нас и одежды тёплой нет, — снова заговорил он. — Шинели в госпитале брали, какие для солдат уже негодные, их обрезали и нам отдавали. Иногда прямо с кровью засохшей. И жаловаться некому. Да и незачем, воспитатели правду сказали, мы — дети врагов народа, значит, и сами враги. Кому до нас есть дело?
— Зато в
