она на меня смотрит. Я поздоровался, присел на корточки в углу, она продолжала молча меня разглядывать, потом спросила:
— Что будешь делать, если не отпустим тебя?
— Как это? — холодея, спросил я.
— Здесь оставим. С нами будешь жить.
Я молчал, не зная, что сказать. Она продолжала на меня смотреть.
— Почему не отпустите? — спросил я. — Чтобы не проболтался?
— И это тоже, — согласилась она. — И вообще, ты парень головастый, в большом мире жить умеешь, пригодишься нам.
— Вы шутите? — спросил я.
— Значит, не глянулась тебе наша жизнь? — поинтересовалась она. — А я думала — глянулась. И жизнь наша, и ещё кое-кто.
Я покраснел, она усмехнулась своей недоброй усмешкой-гримасой, сказала:
— Ладно, не бойсь. Это я так. Завтра Владимир тебя обратно поведёт. Вот письмо моё, отнесёшь. И это отнесёшь тоже, Лена просила.
Она протянула мне два самодельных, воском запечатанных конверта, один тоненький, с двумя крупными печатными буквами «К. И.», тщательно выведенными чёрным карандашом, другой — пухлый, топорщащийся, словно письмо с трудом в него влезло, с надписями «О. С. Ярмошевской» в верхнем левом углу и «От Е. Ф. Соколовой» — в правом нижнем. Я взял конверты, засунул за пазуху, спросил:
— А на словах? На словах что-нибудь передать?
Она не ответила, я терпеливо ждал, она долго смотрела, щурясь, на керосиновое пламя, неподвижным столбиком поднимающееся в зарешеченной колбе, потом сказала:
— Что ж на словах, всё в письме прописано. Иль боишься, что не донесёшь?
Я вздохнул, она прикрутила фитиль, теперь лампа горела еле-еле, и лица её мне не было видно.
— На словах не будет, — сказала она. — Так что письма береги. Понял?
— Понял.
— Тогда иди. И смотри, не дури мне.
Я вернулся в свою комнату, завернул оба конверта в бумагу, сложил в полиэтиленовый пакет, достал со дна рюкзака книгу, собираясь вложить в неё пакет, хлопнул себя по лбу и с книгой под мышкой побежал на кухню. Катьки там не оказалось, зато был Лев Яковлевич, последний человек, которого мне хотелось видеть этим утром. Сидел он ко мне спиной, и я сделал осторожный шаг назад, надеясь уйти незамеченным.
— Я понимаю ваше нежелание со мной общаться, — сказал он, не поворачиваясь. — Но, как будущий учёный, вы должны уметь анализировать нестандартные ситуации, необъяснимые в рамках существующих теорий, не так ли?
Я замер на месте, он развернулся, пригласил:
— Пойдёмте-ка пройдёмся. Я слышал, вы завтра нас покидаете, нам необходимо поговорить.
Отказаться было неловко, я покорно пошёл следом. Он провёл меня в дальнюю часть жилы, в которой я до тех пор не был, открыл большим ключом тяжёлую дверь в конце длинного, тёмного и узкого коридора, пропустил меня вперёд, включил и тут же выключил фонарь. За дверью начинался проход, ещё более узкий и низкий, — идти приходилось согнувшись, и плечи всё время задевали стены то с одной, то с другой стороны.
Шли мы с полчаса, дважды по пути нам попадались разветвления в проходах, оба раза старик свернул направо, потянув меня за руку. Проход становился всё уже и ниже, наконец, пришлось опуститься на четвереньки и поползти. Вскоре в проходе начало светлеть, воздух сделался не таким спёртым, а земля под ногами резко ушла вниз. Я потерял равновесие, покатился, как с горки, и вывалился из прохода в гулкую темноту, отозвавшуюся долгим эхом. Судя по эху, мы находились в очень высокой, просторной и пустой пещере. Прямо над нами, на высоте трёх, а то и четырёх этажей, в потолке было небольшое круглое отверстие, где-то с полметра в диаметре. Света оно почти не давало, но воздух был свежий, морозный. Старик включил фонарь, я ахнул: пещера была огромной, размером с университетский актовый зал, не меньше.
— Вот здесь, — сказал старик, — мы с вами в первый раз встретились.
— Лев Яковлевич, — начал я, но он перебил, потребовал:
— Дослушайте меня до конца, потом я буду слушать вас.
Я замолчал, он прошёл в самый центр пещеры, встал прямо под окошком, так что силуэт его выделялся в темноте даже без фонаря.
— Предположите на секунду, что я здоров, вменяем и действительно встречался с вами в сорок седьмом году. Какое может быть этому объяснение? Только одно, на мой взгляд: вы вернулись обратно во времени. Судя по банке с молоком, произошло это не раньше восемьдесят девятого года. Сейчас у нас на дворе восемьдесят третий, то есть вы ещё знать об этом не можете. Возможно, что механизм этот ещё не существует, может быть, даже какое-то принципиальное открытие, позволяющее такие путешествия, ещё не сделано. Предположим, что оно будет сделано в ближайшие несколько лет. И вы вернётесь сюда со всем необходимым для нашего выживания потому, что вы уже будете знать, что нам необходимо. Потому что я скажу вам сейчас, дам вам список. Вы следите за моей мыслью?
Завтра вы отсюда уйдёте, неделю спустя вернётесь в Ленинград. Пройдёт несколько лет, каким-то образом, пока нам неизвестным, вы получите такую счастливую возможность нам помочь. И вы ей воспользуетесь, вы непременно должны ей воспользоваться, поскольку это уже произошло, это уже случилось, вы не можете менять ход истории.
Я прошу вас только об одном — сделать то, что вы уже сделали, точно так, как вы уже сделали. Ничего не менять, привезти нам всё то же самое в том же количестве — я дам вам список. Ничего не добавлять, ничего не убирать. И помните, вы не должны со мной разговаривать. В вашем будущем, моём прошлом, вы не должны со мной разговаривать. Это всё, о чём я вас прошу. Вы можете сейчас отмахнуться от меня, можете забыть, но сохраните список, и когда вам подвернётся такая возможность, непременно воспользуйтесь ей. Это всё, о чём я прошу. До той поры вы можете спокойно считать меня сумасшедшим. Теперь я слушаю вас.
— А если не подвернётся? — спросил я.
— Значит, есть параллельные вселенные, — засмеялся он.
Эхо его смеха волной покатилось по пещере, он выждал, пока оно затихнет, и сказал:
— Я ведь знаю, почему Ольга не ушла с нами. Она была уверена, что пожар — не случайный. Я тоже был в этом уверен, но ушёл. Испугался остаться один, без друзей, без любимой женщины. Испугался возможных последствий. А она — нет.
Я молчал. Он включил фонарь, подошёл ко мне совсем близко, заглянул мне в лицо и усмехнулся:
— Жизнь иногда выкидывает забавные коленца. Если бы я не ушёл с ними, они бы не выжили. Но если бы Ольга ушла с нами тогда — мы бы не выжили тоже. Ведь в этом случае
