училище нам хорошо было, — сказала Надя. — Там такой учитель был хороший, Чередниченко Александр Игнатьевич, такой замечательный человек. Он Петю очень любил, правда, Петя?
— Нормальный мужик, — остывая, сказал Петя. — Только и он не помог, не приняли меня в комсомол.
— А зачем тебе в комсомол? — не удержалась, спросила Ося.
— Сейчас уж незачем, а тогда я хотел быть как все. Понимаете, как все! — крикнул он. — Человек в четырнадцать лет хочет быть как все, чтобы не тыкали в него пальцем, не шушукались за спиной. Да ладно. Ни к чему это.
Он встал и вышел из кухни. Через пару минут Ося услышала, как хлопнула входная дверь.
— Теперь до утра бродить будет, — сказала Надя. — Не надо с ним об этом говорить, тяжело ему. Да и ни к чему это, старые болячки ковырять, что толку.
Через пару дней вечером Ося сидела на кухне, пила чай, рисовала Петин портрет, выжидая, пока молодёжь угомонится в комнате. Петя вышел на кухню попить воды — худой, лохматый, с по-детски острыми коленками и локтями — постоял пару минут у Оси за спиной, разглядывая рисунок, сказал без выражения:
— Это я.
— Ты, — подтвердила Ося.
Он постоял ещё немного, спросил, не глядя на Осю:
— А у вас, случайно, маминого портрета нет?
— Есть, — сказала Ося. — Только в другом альбоме, я сейчас тебе принесу.
Он долго разглядывал портрет, потом сказал:
— Я её как раз такой помню. Она красивая была.
— Очень, — согласилась Ося.
— А у вас ещё есть? Её портреты?
— Ты можешь взять этот рисунок себе, — сказала Ося. — Я для тебя его рисовала.
Надя устроилась копировщицей чертежей на ГОМЗ, Петя начал учиться, жизнь обустраивалась, и каждый раз, возвращаясь с работы домой и глядя на своё освещённое окно, Ося говорила спасибо судьбе за проявленную благосклонность. После ужина, когда Надя усаживалась штопать носки или вязать Пете свитер, он подсаживался к Осе поболтать. Говорили они о многом, но как бы ни начинался разговор, с Петиной ли учёбы, с последней ли книги, которую оба прочитали, или с городских новостей, рано или поздно они приходили к вопросу «почему?», и ни один ответ, предложенный Осей, Пете не подходил. Иногда они спорили до утра, пока Петя не начинал заикаться, а у Оси не закрывались сами собой глаза. Иногда Надя вставала посреди ночи, выходила на кухню и уводила Петю, бросив на Осю осуждающий взгляд.
В конце ноября преподаватель теоретической механики пригласил Петю к себе домой обсудить, как он выразился, некий вытанцовывающийся проектик. Как только Петя ушёл, Надя подсела к Осе, сказала:
— Я хочу с вами поговорить.
Тон у неё был странный, Ося насторожилась, отложила «Консервацию и реставрацию музейных коллекций», которую читала уже по второму разу.
— Я вам очень благодарна, Ольга Станиславовна, за то, что приютили нас, — сказала Надя. — Но вы плохо влияете на Петю, из-за вас он всё время думает о прошлом. Мы, когда поженились, решили начать сначала, всё плохое забыть. А теперь из-за вас он всё время об этом думает, спит плохо, злится из-за всякой ерунды.
— Нельзя просто запретить себе думать о прошлом, — заметила Ося. — Рано или поздно эта плотина прорвётся. Чтобы прошлое перестало мучить, его не отрицать надо, его необходимо осмыслить и принять. У Пети тяжёлое прошлое, ему требуется больше времени на осмысление.
— Думай не думай, ничего не изменишь, что было, то было. Я не понимаю, зачем старые болячки расковыривать? И потом, вы его не знаете, он очень вспыльчивый, он может сболтнуть что-нибудь не то, и его из института выгонят.
— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила Ося.
— Я в очередь встала на общежитие, сразу как на работу устроилась. Сейчас нам комнату дают. Мы съедем через неделю.
— Что ж, проблема решена, — сказала Ося после долгой паузы.
— Ничего не решена. Он всё равно будет к вам бегать, я его знаю.
— И что ты предлагаешь?
— Поссорьтесь с ним. Он обидчивый, если вы поссоритесь, он первый не придёт.
— Ты предлагаешь мне серьёзно обидеть близкого человека потому, что тебе не нравится, о чём мы разговариваем? — спросила Ося.
Надя вспыхнула, сказала:
— Вы нарочно так выворачиваете. Вы же умная, всё понимаете.
— Это верно, — медленно выговорила Ося. — Я всё понимаю. Но обижать его нет необходимости. Когда вы уедете, наше общение сойдёт на нет само собой. Я не буду прилагать усилий, чтобы сохранить его, это я тебе обещаю. В ответ на твоё обещание.
— Какое? — насторожилась Надя.
— Дважды в год, на день его рождения и на день рождения его матери, я буду приглашать его к себе, и ты будешь его отпускать. Без исключений и надуманных поводов.
— Согласна, — быстро сказала Надя.
Ося ушла в ванную, вцепилась зубами в руку, стиснула челюсти, потом пустила воду, подставила руку под струю и долго смотрела, как меняет оттенки вода, текущая по руке: с багрово-красного — на пурпурный, потом — на алый, потом — на розовый.
Двенадцатая интерлюдия
Я проснулся с головой тяжёлой, как пушечное ядро. Ничего не хотелось — ни вставать, ни выходить, ни разговаривать с Корнеевым; даже Катьку видеть не хотелось. Я немного повалялся, мечтая, как было бы здорово снова заснуть и проснуться в Ленинграде в своей комнате, потом со вздохом встал и потащился на кухню. Там была только Катька, хозяйничала у печки, ворочала ухватом здоровый котёл.
— Ну ты и поспа… — начала она, оборвала себя на полуслове, спросила:
— Ты что, заболел?
Я покачал головой, сел за стол, она протянула мне кружку с чаем, пристроилась напротив, поинтересовалась:
— Это Володя тебя так отделал?
Я не ответил, уткнулся в кружку. Она сказала:
— Можешь не говорить, Володя мне сам рассказал, что вы из-за меня подрались. И напрасно. Я всё равно с тобой уезжать не собиралась.
— А с Корнеевым? — хрипло спросил я.
Она посмотрела на меня исподлобья, протянула руку и осторожно потрогала ранку у меня на лбу. Рука у неё была неожиданно мягкая, прохладная, я перехватил её, прижался лбом к холодной ладошке. Несколько минут мы просидели так, потом она выдернула руку и ушла к печке. Я допил свой чай, спросил её, где бабушка, она ойкнула, сказала:
— Совсем забыла тут с вами. Бабушка тебя с утра ждёт. Иди скорей.
Катерина Ивановна сидела на кровати, сложив на коленях большие сильные руки. В керосиновой лампе, стоявшей на тумбочке-чурбаке, фитиль был подкручен до конца, в комнате было светло, и я заметил, с каким странным, оценивающим, прикидывающим выражением
