Александр Яблонский - Президент Московии: Невероятная история в четырех частях

– Думали, пока не увидели.

– Нет, пока не услышал. Но продолжаю думать и сейчас.

– Всякие премьеры были на Руси… Но вот беззубых не было. Интересно.

– Перестаньте. Зубы вам такие вставят, какие вам и в молодости не снились. И вообще, вами, то есть вашим здоровьем, займутся по высшему разряду. Мне надо знать ваше принципиальное согласие. Прекрасно понимаю, что необходимо время, нужна адаптация не только физическая, вы должны войти в курс всех наших проблем – вам помогут, не беспокойтесь. Главное же: вы не утратили, не могли утратить всех ваших блистательных способностей, вашего ума, вашей хватки, вашей интуиции, вашего…

– Утратил! Господин Президент, я…

– Называйте меня по имени-отчеству: Олег Николаевич. Нам же с вами плотно и, надеюсь, долго работать.

– Не могу по имени-отчеству. И работать долго – вряд ли. Если только, не дай Бог, там… Господин Президент, простите. Спасибо вам за все. За дачку, за мандарины, за добрые намерения. За то, что вы появились на российском горизонте. Но… отпустите меня!

– Куда?

– Обратно.

– Куда?! На урановые?

– Нет, пожалуй, не на урановые, но, если можно, на поселение, там, где такие, как я. Наверное, это выглядит нелепо и смешно: зек выбирает место своего заключения. Извините. Знаю одно: на воле я жить не смогу. И не буду.

– Вы с ума сошли! Опять туда?

– А там мой дом. Там люди, которых я понимаю, там законы жизни просты и прозрачны. Да-да! Там живут по Закону, а не по понятиям, как здесь. Закон, может, темный и чуждый вашей цивилизации, но это Закон, и его выполняют! Не обходят, не попирают, не профанируют, прошу простить за старорежимное выражение. Здесь у меня никого нет, никого не осталось, увы… ни родных, ни близких, и здесь я уже не найду близких – по духу, по пониманию жизни, по устремлениям, там же – близки практически все, даже уголовники. Об отмороженных не говорю, те – из вашего мира. Там ясно, зачем и почему ты живешь. Живешь, чтобы выжить, не мешая выживать другим. Это долго объяснять. Здесь мне не выжить. И не из-за каких-то там угроз. Здесь я задохнусь. Как и вы, кстати. Уезжайте отсюда. Не губите себя, не губите душу. ЗДЕСЬ что-то изменить невозможно.

– Это я уже слышал.

– Простите. Я не прав. Каждый живет по своему закону. Каждый должен до всего дойти сам. Не слушайте меня. Но… Я устал. Отпустите обратно. Не вызывайте меня больше. Бессмысленно.

– Вам виднее. Но если надумаете…

– Не надумаю. Простите. Буду молиться за вас.

– Жаль. Давно не было так легко, как с вами, так… Ну-с… Прощайте, Дмитрий Аркадьевич. А приехал сюда я не зря. Хоть с вами познакомился. Это того стоит.

Ну вот и это закончилось. Неужели Карлик прав? И права Наташа? Господи, как она там?!

– Фрау Кроненбах, распорядитесь, пожалуйста, послать пару ящиков мандаринов. В клинику. Вы знаете, кому.

Снег пошел незаметно, неторопливо, раздумывая, начинать ли свое кружение или не стоит – рано ещё, всё равно растаю. Снежинки были робкие, инфантильные, редкие. Небо серело уже в три, а к четырем совсем смеркалось, и очень хотелось спать. Но к шести организм, незаметно для окружающих и для его хозяина вздремнув часок, опять оживал и стремился к приключениям. Просыпался аппетит. Лезли в голову номера телефонов друзей, подруг, приятелей и всех собутыльников. Начинались звонки: пора бы встряхнуться, не сообразить ли нам, заходи, поболтаем… Потом было радостно от общения, беспричинно смешно, возбуждающе откровенно, мимолетно влюбленно и пьяно, пьяно, пьяно. Часа в два ночи все это заканчивалось – на душе хмельно, на шее – губная помада, в руках – шапка, улица пустынна, бесконечна, заснежена, в редких не спящих окнах – мерцающие огоньки елок, пахло Щелкунчиком, Дроссельмайером, предчувствием чуда, снег валил уверенно и обильно, мохнатые крупные вкусные хлопья густо покрывали лицо, обнаженную голову и не спешили таять. Это было счастье: идти, пошатываясь, домой и дышать полной грудью. В голове кружилось, мелькали слова, образы, обещания – глупые и несбыточные. И главное: «Я свободен, свободен!». И всё ещё впереди!

Князь Димитрий Александрович производил впечатление самое приятное и располагающее. Он был умен, отлично воспитан, спокоен, и это его отличало от всех других особей, окружавших Чернышева. После экзальтированных, настырных, зашоренных и воспаленных речений лидеров разномастной оппозиции, после лакейских, заискивающих, фальшивых и угодливых реверансов титулованной челяди манера князя говорить, умение слышать и мыслить походили на прохладную и вкусную ключевую воду. То, что Мещерский говорил, заслуживало внимания, но, главное, привлекало то, КАК он говорил: интонация речи, неторопливый её темп, глубокий и богатый обертонами тембр голоса – всё это располагало к нему собеседника. К тому же Чернышев явно нравился князю, и это тоже располагало.

Была в князе самоуверенность, причем того рода, которая является даром Божьим, то есть присущая личностям выдающимся, как Шопенгауэр или Толстой, и которая так же органична и привлекательна для людей такого масштаба, как нелеп и смешон апломб у дурака. Однако вел себя князь со скромным достоинством, соблюдая дистанцию между собой и Президентом страны, но, в то же время, ненавязчиво подчеркивая неформальность беседы двух равных граждан, личностей. И это Чернышев оценил.

– Хотел быть вам представленным давно, ещё до выборов, но потом решил присмотреться. Присматриваюсь и скажу честно: вы мне все больше нравитесь… И то, что вы молчите, не спрашиваете, чем нравитесь, тоже мне по сердцу. Но вопрос этот витает. Отвечаю. Пока что всем. И тем, что живете в простоте и спокойствии. Бесчисленные дворцы действительно отдаются больным и сирым. А коль скоро властитель отдает, то и все его наместники и сатрапы должны сделать схожее. И невинно засуженные и замученные потихоньку выходят на волю и видят свет Божий не через решетки узилищ, коих понастроили на Руси великое множество. И тем, что на Рождество и Пасху ходили не в поддельный храм Христа Спасителя, со всей великосветской безбожной толпой и сервильными иерархами, а в храм Пророка Илии на Новгородском подворье – в благоговейной тишине, сосредоточении, отрешась от суеты и показной веры, в сердечной радости встретили великие праздники. И тем, что отлучили от себя бывшего духовника бывшего Президента – выкреста, демагога и карьериста, не верующего ни в Бога, ни в сатану. Понимаю ваш взгляд. Да, я выкрестов не люблю, но не из-за явного или скрытого антисемитизма или юдофобства. Ах, да… Вас смущает моя фамилия. Я действительно дальний и побочный родственник князя Владимира Петровича. Но ни мужеложством не страдаю, ни черносотенцем и погромщиком, чем славился издатель «Гражданина», от которого отмежевывались даже консерваторы, как известно, не являюсь. Моим прямым предком был полковник и флигель-адъютант князь Эммануил Николаевич, герой, кстати, Шипки. Так вот, чтобы была ясность в дальнейшем: выкрестов не люблю по двум причинам. Первая – мне не близка сама идея смены веры. Рожденный иудеем, должен оставаться в лоне веры отцов и предков, что в целом было весьма характерно для этого племени. Рожденному в православии негоже подаваться в католичество, или наоборот. Но главное: ситуационная составляющая. Если человек принимает веру гонимых, как было с ранними христианами или в эпоху нацизма, когда редкие, но чистые душой люди переходили в иудаизм, чтобы бросить вызов смрадному миру, – это одно. Если же человек крестится, чтобы вскочить на подножку поезда сильных мира сего, это гнусь. Презираю. С этим ясно, и, думаю, вы со мной согласны… Ну и слава Богу. Итак, мне многое нравится в вас. Главное, это ваши усилия спасти Россию, вытянуть ее из болота предыдущего режима и не только предыдущего. И Бог вам в помощь. Насколько знаю, вы тоже рода знатного, хотя и не такого, как наш. Мы с 1229 года, от Бахмета Ширинского, в Мещёре засевшего, ведем родословную. Но и Чернышевы славны своей историей. С конца XV века, как-никак, с воеводы Михаила Черницкого. Вы из Чернышевых– Кругликовых будете?

Здесь, наконец, проснулся и Олег Николаевич.

– Точно не знаю, но думаю – надеюсь, из настоящих Чернышевых, то есть от Ильи Владимировича – племянника основателя рода, а далее через генерал-аншефа графа Григория Петровича.

Мещерский понимающе улыбнулся и склонил голову.

– Не желаете иметь в предках его светлость князя Александра Ивановича. «Палач всегда получает кушак и шапку казненного» [9] . Хорошо его Растопчин огрел…

И это понравилось Чернышеву. Князь был, бесспорно, человеком эрудированным. В нынешней России это была редкость, а после смерти Ксаверия Христофоровича и вообще…

– И все же… Как-никак и Начальник Главного штаба, и военный министр, и Председатель Государственного совета. Настоящим государственником был этот Александр Иванович. Коим и вы являетесь, как я вижу.

– Правильно видите, князь. Но это не мешает мне не совершать подлости, как он.