случалось со мной в служении ей.
И немалая доля в этом — ранний опыт, который дала мне Жека — пусть будет ей хорошо в жизни, если она ещё на этой земле, или за пределами нашего мира, если она ушла.
В свои юные годы я был странным человеком. Закалённый во всех невзгодах, не по годам возмужалый и сильный, с железными мышцами записного грузчика и с совершенно детской жаждой прекрасного и необычайного. Рановато начались и мои любовные истории — в шестнадцать лет я был возлюбленным двадцатитрёхлетней жены инженера и одной юной женщины странного происхождения и поведения. В десять лет моя девятнадцатилетняя гувернантка приходила ко мне по ночам нагая и просила целовать её всю, что я с охотой и делал, очень рано узнав красоту женского тела. Ретроспективно, пользуясь моей фотографической памятью, я думаю, что она была одной из наиболее прекрасных телом девушек, каких только я знал и видел.
С такой подготовкой я, естественно, не мог совершать мальчишеских глупостей и попадаться на удочку просто неутолённого желания, столь сильного в этом, извините, жеребёнкином возрасте. Я знал уже, что прекрасно, чего я хочу, к чему стремлюсь, и это было гораздо труднее, чем для всех моих приятелей и сверстников, которым в общем было довольно безразлично качество... и легче, потому что я избежал постыдных и тайных разочарований и несчастий, сопутствующих темпераментным мальчишкам (а меня, безусловно, можно было причислить к этой категории).
Теперь представьте себе такого не совсем обычного мальчишку, бегавшего в Ленинграде в пальмовую оранжерею ботанического сада и часами мечтавшего там о далёких, тропических странах, которого это стремление занесло на Дальний Восток.
Там я поступил на парусно-моторную шхуну (кавасаки) Акционерного Камчатского Общества матросом и стал плавать к берегам Сахалина и Охотского моря. Мы снабжали фактории и рыболовные артели продуктами и солью, главным образом солью. Но соль мы брали в Японии, и вот так получилось приключение. На кавасаки с громким названием «III-й Интернационал» плавала всякая сволочь, и я отстоял свою индивидуальность только благодаря выдающейся силе и знанию бокса. Это было вскоре после ликвидации ДВР — Дальневосточной республики, и на промыслах Сахалина и Аяна было много всяких беглых и просто пропившихся и опустившихся людей. Грубости и хамства не занимать стать, а женщины... когда-нибудь для психологического анализа, может быть, и стоит описать, до какого падения и животной низости может дойти женщина при малом интеллекте, спирте, трусости и лености.
Ну, всё это неинтересно и печально, особенно печально в восемнадцать лет, полных романтизмом и мечтами о красоте. Это лишь обстановка, фон, на котором всё происходило.
В один действительно прекрасный осенний день мы пришли в Хакодате забрать соль, а пришлось чинить наш доблестный, но страшно потрёпанный мотор (тоже японский). У меня получилось четыре полностью свободных дня, наши рубли тогда ценились и свободно обменивались на иены, и я решил знакомиться с Японией, само собой разумеется, в относительной близости берега, то есть там, где действует морская книжка, а не требуется заграничный паспорт.
Хакодате — огромный порт на северном острове — Хоккайдо, но вся эта южная часть острова отделена горами от северной и совершенно средиземноморская, с иглистыми соснами, большими можжевельниками, широколиственными клёнами.
После бесконечных туманов, холодных дождей и бурь Охотского моря я попал в местность крымского типа. После одичалой и спившейся компании промыслов и кавасаки я очутился в стране изысканной вежливости, древней культуры, с уважением к человеку и его труду. После грязи и полуразрушенной полукочевой жизни рыбацких посёлков и факторий я оказался в чистейшем, благоустроенном городе и таких же пригородах. Контраст был очень велик. Наверное, он был даже ярче психологически, чем на самом деле.
Суда, подобные моему кавасаки, не заходили в главный порт, а шли на стоянку в бухту к востоку, там, где был маленький городок, название которого я сейчас забыл.[8]
Я не отправился в Хакодате пропивать получку, а пошёл пешком по холмам к северу от городка, набрёл на старинный храм, побродил по священной роще огромных сосен, напился чаю в какой-то харчевне у чистого, как слеза, озерка и к ночи оказался километрах в двадцати-двадцати пяти от городка на невысоком плато, где были разбросаны отдельные посёлки удивительно красивых и чистых домиков с бумажными стенами. Над прудом с кувшинками, выдаваясь над водой на сваях, стояла маленькая гостиница. Я решил переночевать в ней и прожил все мои четыре дня путешествия на Киферу.
Как всё началось, даже точно не помню. Служанки гостиницы, очевидно, подрабатывали древнейшим ремеслом, и после ужина (я почему-то понравился хозяйке и хозяину, хотя знал десятка два слов по-японски и чуть побольше по-английски) мне была послана очаровательная девчонка с самым большим кимоно, каким только могла меня ссудить гостиница.
Девушка (как я узнал позже, много позже, по японской классификации аристократический тип «гошиу») была уж очень хрупка и кукольна, так что я никак не мог взглянуть на неё с мужской точки зрения. Она очень скоро поняла это сама. Едва я разделся почти догола и облачился в короткое, но душистое и чистейшее кимоно, как она быстро заговорила что-то, провела ручонкой по моему плечу и скрылась. Я был этому, признаться, лишь рад, так как не стремился к роману и вообще никогда, ни при каких обстоятельствах не пользовался покупной любовью, но опасался нарушить неизвестный мне этикет поведения гостя в совершенно чужой стране. А тут ещё такая крохотульная и хрупкая, накрашенная и причёсанная, как кукла.
Я растянулся на жёстких циновках и тоненьком ватном одеяле, закурил и стал переваривать впечатления дня. Внезапно куколка вернулась, ведя за руку не менее юное и очаровательное существо, круглолицее, с узкими лукавыми глазами и гораздо более крепкого сложения. (Тип «сатсума» — он есть в фильме «Человек человеку»[9], в так называемом танце золотых рыбок, на самом деле — танце горы Хонаган[10]: исполнительницы-японки по фигурам как две капли воды похожи и друг на друга, и на мою возлюбленную.)
Я поднялся девушкам навстречу, и они захохотали, показывая на моё кимоно, приходившееся чуть ли не выше колен. Потом первая толкнула ко мне вторую и убежала. Неподвижная, застывшая в смущённой позе вторая девушка подняла глаза. Что-то было в этих тёмных глазах, вначале казавшихся непроницаемыми (на самом деле они так же выразительны, как и наши европейские), или в едва заметной грустной морщинке около маленького рта, из чего я
