понял, что древнейшая профессия ещё совсем не привычна девушке. Сильнейший порыв жалости и любви охватил меня, и я оказался в тот момент лучше самого себя.
Нежно, нежно я взял её руку, поцеловал её (в первый раз в жизни) и повёл к набитой чем-то твёрдым подушке, служившей сиденьем. Мы говорили, если можно назвать разговором обмен выразительными жестами и улыбками, весёлую и печальную мимику. Но я совершенно уверен, что понимал её до конца, и она меня тоже. Один из двух светильников — ламп с бумажными колпаками стал угасать, и вдруг девушка погасила его. Она хотела задуть и второй, но я жестом остановил её. Покорно она задвинула лампу низенькой ширмой, и по комнате разлился розовато-серый полумрак.
Я увидел девушку, стоящую на коленях у моей нехитрой постели, стал с ней рядом и обнял за плечи. Мелкая дрожь била её как озноб, руки стали ледяными, дыхание прерывистым. Я стал гладить её жестковатые чёрные волосы, целовать руки и наконец стал целовать маленькие, удивительно правильные ступни ног. Она пришла босой, а не в некрасивых толстых японских чулках. С лёгким криком удивления девушка спрятала ноги, вдруг прижалась ко мне, обняла руками за шею и, обхватив ладонями мои щёки, стала пристально всматриваться мне в глаза. Я снова погладил её по волосам, поддаваясь порыву нежности, стал целовать её глаза, щёки, маленькие ушки.
Со странным возгласом, значения которого я не понял, но в котором звучала решительность, девушка откинулась на подушки, одновременно высвободив руки из широких рукавов кимоно, под которым она была совершенно обнажённой. Смуглое жёлтое тело в тусклом свете показалось мне тёмно-золотистым, ярким на тёмном фоне одеяла. Девушка закинула руки за голову, вытянулась как струна, крепко зажмурив глаза.
Что-то отважное и вместе беспомощное было в этой отдающей себя полностью позе. Сердце у меня забилось, и дыхание прервалось во внезапном ощущении какой-то необычности, редкости происходящего. Всё последующее не обмануло меня, хотя первоначально это чувство пришло, по-видимому, от красоты девушки. Очень трудно описать это пленительное и радостное сознание необычности встреченного — самое главное, что оно оказалось безошибочным.
Что из того, что я скажу, что вся фигура девушки обладала особенной пропорциональностью, удивительной для несколько коренастых, укороченных с европейской точки зрения её пропорций. Нежные очертания красивых плеч и удлинённой шеи почему-то очень гармонировали с общей укороченной пропорцией верхней части тела. Иностранцы считают, что самые красивые девушки Японии — в Киото, а сами японцы — с Хоккайдо. Я же был на Хоккайдо.
Узкие бока сужались сильно вниз к длинной талии или, вернее, переходили в неё. Ямка пупка — высокая, не как у знакомых мне женщин. Глубокие западины по сторонам, ограничивавшие бёдра от живота, пересекали тело по всей ширине наискось от лобка до спада талии. Сила широких бёдер казалась неожиданной и очаровательной, и резкие лиловые впадинки паха расходились как-то сразу широко, отчего «треугольник Афродиты» имел тупой угол — черта, также мною до той поры не видимая. Узкий серпик густейших чёрных волос подчёркивал треугольник богини, обходя плоский холмик золотисто-смуглого живота. Её невысокие, сближенные и какие-то очень нежно и правильно очерченные груди поразили меня, как и треугольник богини, резкой темнотой, почти чернотой своих сосков, пожалуй, слишком резких для таких нежных линий.
Юное гладкое тело совсем без волос, ничего не скрывавшее... только оттенённое лиловатыми тенями глубоких западинок между грудей, подмышками тонких, скрещённых под головой рук и в складочках паха. Что-то очень древнее, от чётко вырезанных из жёлтой пальмы японских статуэток, было в девушке. Я не могу сейчас восстановить точного впечатления и, пытаясь описать особенности её сложения, теряю главное — это чудесное ощущение тайного, запретного и особенного, которое исходило от неё вместе с чисто-сексуальной желанностью.
Я распростёрся на полу, головой к постели, и стал нежно и сильно целовать её всю, ласково проводя загрубелой рукой по её удивительно упругой коже, в смутном опасении поцарапать её своей ладонью матроса. Сначала лежавшая в каком-то оцепенении, с сжатыми губами и плотно закрытыми глазами, девушка удивлённо приподняла голову, и я увидел странный блеск её глаз, а тело стало вздрагивать всё сильнее с каждым поцелуем. Я подсунул под неё руки и, слегка приподняв, поцеловал в треугольник Афродиты. Девушка вся выгнулась дугой, несколько секунд оставалась в оцепенении и вдруг вырвалась от меня и, подхватив своё кимоно, лёгким бесшумным прыжком скрылась из комнаты.
Обескураженный слишком сильно для того, чтобы рассердиться, я только что начал сознавать всю величину утраты, как девушка явилась снова. Она приложила палец к губам на мой вопрос, отошла к восточной стороне комнаты, где сквозь бумажную стенку пробивался лунный свет, поставила какую-то чашку, укрепила перед ней наперекрёст две маленькие курительные палочки и подожгла их. Затем, сбросив кимоно, сложив ладони и опустив голову с растрепавшимися густыми чёрными волосами, девушка опустилась на колени перед чашкой. Она оставалась так несколько минут, шепча едва слышно какие-то слова, и я, всё ещё лёжа на полу, следил за её молитвой — это явно была молитва или, быть может, клятва — с удивлением и восхищением.
Вдруг девушка выпрямилась, встала и пошла ко мне, закинув назад голову и облизывая пересохшие губы. Узкие и ещё полуприкрытые глаза не отрываясь смотрели на меня с диковатым фанатическим выражением. Она бросилась на постель, крепко обвила руками мою шею, и всё её тело, такое горячее, что я подумал на миг — не больна ли она, накрепко прильнуло ко мне. Она отдалась мне с такой до конца открытостью и таким самозабвением, что и я забыл обо всём.
В прежние годы я отличался силой во всех отношениях, а девушка обладала очаровательным женским достоинством, вернее, двумя, делающими страсть для мужчины ещё желаннее и сильнее, и она нарушила правила японского приличия, как в том мне смущённо призналась наутро, — не смогла удержаться от нежных стонов и тихих вскриков.
Пасмурное холодное утро остановило всенощное безумство. Сильный ветер, такой обычный для Японии, крепчал, глухо шумел вдали, и домики отзывались ему характерным шелестящим звуком вибрирующих рам и твёрдой, как пергамент, бумаги. Кунно-сан или Кённо, Кунико (приблизительно так звали её — очень трудно передать произношение, тем более непривычному уху) осторожно высвободилась, когда я снова заснул, и выскользнула из-под одеяла, но я успел охватить её под колени и притянул назад. Мы стали шутливо бороться, потом она сделалась очень серьёзной и на все мои попытки задержать её только качала головой. Я уступил, и девушка
