с высоко задранной головой.
Константин Михайлович не видел, как хозяева вызволяли свою скотину, не слышал, что они говорили по его адресу,— занимался с учениками в классе. Но дня три в школьном саду было тихо. Потом все опять пошло по-прежнему.
Больше того, началась необъявленная глухая война учителя с соседями-сельчанами. На деревне знали, что учительница в больнице и что в определенные вечера Бекеша ходит к ней в город. Значит, надо подстеречь, когда он уйдет, и тогда можно всю ночь подкармливать лошадей в саду, а главное — валить дубки вблизи того же сада. Ох и славные росли там дубки, прямо на зависть! Только глянешь, рука так и чешется, так и норовит взять пилу или острый топор.
Однажды Константин Михайлович еще засветло (пусть все видят!) собрался в дорогу, постоял минуту-другую с мужиками около Мамаевой кузницы, перешел мосток за водяной мельницей и подался в сторону Рудовца. Отошел немного, выждал часок, чтобы смерклось, возвращается обратно и сразу ложбиной сворачивает в сад. А ему навстречу из-за кустов сирени уже чешут тропкой кузнец и Семей Сусло. Не ждали они, что встретят Бекешу, а тот нарочито вежливо здоровается:
— Добрый вечер, соседи! — И после небольшой паузы: — Посмотрим, по-соседски ли себя ведут мои соседи.
Пришлось кузнецу забирать из сада телушку и жеребчика, а Семену двух лошадей. Не знал учитель, что, пройди он лощиной дальше, наткнулся бы еще на одного соседа, на Михаила Бесчетникова, который с сыном Костиком — лучшим учеником второго класса — разделывался с молодым дубком.
До возвращения Марии Дмитриевны ее муж проделал еще одну крупную хозяйственную операцию: купил молодых дойных коз. Корма для такой скотины на школьной усадьбе, было вдосталь.
Нужно было считаться с реальной обстановкой. Болезнь Марии Дмитриевны и приближающаяся зима вынуждали отложить переезд в Минск. Если в Курске и отпустят, все равно нужно ждать весны, ибо среди зимы с малыми детьми в товарном вагоне не поедешь. Значит, надо думать, как перезимовать здесь, в Яковлевке. Тем более что зима эта будет, пожалуй, самой трудной, самой голодной. Хорошо, что они сообразили посадить картошку. Не будет хлеба — будет бульба с капустой и огурцами, со своим молоком. Конечно, не ахти какой наедок с этого козьего молока, но детям хватит. Сами же они с женой как-нибудь протянут до весны. Может, из Минска посылку подкинут. Главное не падать духом!
Надо сказать, что инициатива купить коз принадлежала не ему, а теще, Марии Тимофеевне. Еще весной, когда школьный инструктор Мицкевич с семьею обосновался в имении Самбурских, теща хозяйским глазом окинула усадьбу и посоветовала купить козу. Тогда это предложение Константин Михайлович встретил с иронией: еще чего не хватало! Сейчас же, когда ни на обоянском базаре, ни в деревне ничего не докупиться, надо иметь поддержку на черный день. Хлеб и вообще продукты продавали только из-под полы и только в обмен на одежду или мануфактуру. Все вдруг заговорили про памятный для Курской губернии голодный 1891 год...
Зима с 1920 на 1921 год,— кажется, последний рубеж, последнее тяжелое испытание перед отъездом на родину. С того дня, когда они оставили Пинск, всякого довелось изведать. Было горе, были разлуки. Все вынесли, всего хлебнули за пять лет. Осталось промаяться еще каких-шибудь пять месяцев. Много это или мало? И много и мало. Смотря какой меркой мерять и как подойти...
Коз он приобрел на тещину субсидию. Выменял. Чем не пожертвуешь для любимых внуков! Мария Тимофеевна не пожалела своих еще девичьих нарядов, только бы здоровенькими росли Данилка и Юрка.
Дети еще не спали, когда однажды вечером Константин Михайлович привез из Обояни коз: белую рогатую и черную безрогую. Они неуверенно расхаживали по кухне на длинных ногах, забавно топотали копытцами по полу, брали из рук листья капусты и аппетитно хрустели ими. Старший сын в первый же вечер освоился с козами и даже пытался проехаться на белой, вцепившись в рога. А Юрка в слезы и ходу из кухни.
Пришла Марыся-беженка — взглянуть на покупку, подоить коз. Константин Михайлович рассказывал и оправдылся: теща, мол, все это затеяла и организовала.
— И хорошо сделала,— заключила соседка.— Не будет молока, так будет свое мясо. Только где их держать? Боже упаси, поставить в панском хлеву. Украдут, зарежут и сожрут...
Известие о том, что учитель купил коз, другие соседи встретили по-своему:
— Ай да Бекеша! Ну и хитер! А все говорит, что собирается домой. Если б собирался, коз бы не покупал...
Шкурченко даже пришел посмотреть на тех коз. Сперва завел речь о политике, о войне с поляками, а потом вдруг спрашивает с дальним прицелом:
— Где же козы?
— Пасутся в саду.
— Так, значит, на Беларусь не едем? Здесь зимуем?
— Зимуем-то здесь, но собираюсь весной непременно распрощаться с Яковлевкой. Сколько можно жить на перепутье?.. Нелегко быть пассажиром, который отстал от своего поезда и сидит на вокзале. Надо добираться до дому, начинать мирную жизнь...
Так наступила осень, начались первые заморозки. Константин Михайлович со дня на день ждал возвращения Марии Дмитриевны из больницы. Однажды он задержался в дороге — понадобилось сходить в далекую Вихровку. Вернулся усталый, голодный, не в духе, посмотрел, заперты ли козы, вышел в сад — лошадей не видать и не слыхать. Лег. Рано утром поднимается — лошади в капусте. А чтоб вам пусто было! Палку в руки и бегом спасать свое добро. Там три лошади, четыре коровы и две телушки в придачу. Должно быть, набивали утробы всю ночь, потому что огород, считай, пошел прахом: где потоптали кочаны, где сгрызли, где вывернули. Уцелело кочанов сорок-пятьдесят. Разве что на одну бочку хватит...
На четвертый день после этой незадачи с капустой возвратилась домой Мария Дмитриевна...
Конец раздорожью
И вот настал этот день — завтра в дорогу.
На кухне у печки стоят ящики с посудой, книгами и разной мелочью. Здесь же лежат мешки, перевязанные веревками. В них постели, одежда, кое-что из обуви. Рядом — разобранные железные кровати, несколько стульев, табуретки. На столе две сумки и желтый кожаный чемодан с самым дорогим грузом — рукописями «Сымона-музыкі», свеженаписанными главами «Новай зямлі», стихотворениями.
В Минск в вагоне-теплушке едет ни много ни мало — целых восемь человек. Сам Константин Михайлович с женою и детьми — это четверо пассажиров. С ними едут теща, брат жены — тоже учитель Александр Дмитриевич, средняя дочь Марыси-беженки Оля и специальный посланец из Минска Астап Денищик — средних лет
