и не представлял себе, где находятся Сторожевская улица и дом пана Русецкого, в котором жил дядька Язеп и где он сговорил Мицкевичам квартиру. Правда, Денищик рассказывал, как попасть на эту Сторожевскую, но...
Вот из-за высоких кленов выглядывает знакомый шпиль костела. Дальше — купеческие двух- и трехэтажные каменные дома с балконами и без. На стенах сохранились еще давнишние вывески и просто надписи: «Магазин железных товаров П. Шапиро», «Суконные товары», «Магазин А. Гурвича. Золингеновские бритвы и ножи». Вдруг на двери какого-то дома афиша: «Беларускі рабочы клуб. 10 траўня 1921 года. У 7 гадзін увечары працуюць харавая і музычная секцыі».
Часа через полтора Варакса свернул в какие-то ворота и остановился посреди двора у колодца. Приехали! С трех сторон довольно просторного двора стояли длинные бревенчатые дома, обшитые тесом. К каждому лепилось по два-три крыльца. За домами и обочь их торчали хозяйственные помещения — сараи и всякие пристроечки из горбыля и досок. Было тут много детей. Перестав копошиться в песке, они с любопытством и настороженностью посматривали на груженую фуру. Не успел возчик расспросить, к какому из домов подъезжать, как откуда-то выскочил высокий мужчина средних лет и бросился целоваться с Константином Михайловичем.
— А мой ты браток дорогой! Мы с Вандой уже глаза проглядели... Сюда, сюда правь! — показал Вараксе Язеп на крайнее крыльцо слева.
Женщин встречала тетка Ванда. Там тоже были поцелуи, смех и слезы радости.
— Якуб Колас приехал! — раздался чей-то голос колодца.— Якуб Колас!
— Мои вы горемыки, путешественнички дорогие! Чтоб вы были здоровы и большие росли! — Тетка Ванда сняла с воза Данилку и Юрку, по очереди сперва старшего, потом младшего беря их под мышки.
Стали выходить соседи, рассматривали нового квартиранта и его семью, помогали сгружать вещи. Тем временем Константин Михайлович с женою и теткой Вандой знакомились с квартирой. Это были две просторные комнаты и кухня. На семерых, конечно, маловато, но на первое время сойдет. Комнаты светлые и веселые, в каждой по два больших окна, кафельная голландка, на кухне большая русская печь. Словом, жить можно, а там бог батька. Может, найдется что-нибудь получше...
Когда разгрузились, подошел владелец всех трех домов — сам пан Вильгельм Русецкий. Ему уже лет под шестьдесят, он высок, худощав, большие седые усы и черные глаза, таящиеся под густыми бровями, придают ему вид суровый и грозный. Все квартиранты почтительно расступаются: дорогу пану Русецкому. Тот протягивает новому квартиранту руку:
—- День добрый, пане Мицкевич!
Так Константин Михайлович со своим семейством попал в своеобразный коллектив пана Русецкого. В трех больших домах сторожевского нэпмана жило тогда, помимо самого хозяина, около двадцати семей. Квартиранты были разные: старые и молодые, женатые и одинокие, вдовы; белорусы, русские, поляки, евреи; «элемент трудовой» и «нетрудовой». К «нетрудовому элементу» относились сам хозяин и несколько квартирантов: поп, владелец паровой мельницы, мясник, у которого была лавка на Троицкой горе. Остальные квартиранты принадлежали к числу трудящихся. Тут жило несколько портных, несколько сапожников и несколько прачек, потом еще санитар, электромонтер, хлебопек, слесарь, фельдшер, техник, ассистент и два доцента.
Короче сказать, квартирный вопрос, столь сложный и острый по тем временам, решился для семьи Мицкевичей более или менее благополучно.
Конечно, квартиру нужно будет еще обживать и обживать, кое-что надо купить из мебели, побелить стены, покрасить полы, добиться, чтобы сделали добавочную электропроводку. В сарайчике устроить теплую выгородку для коз, заготовить им сена на зиму, а также купить дров для русской печи... Забот и хлопот дай боже, но все это такие заботы, без которых не проживешь и дня.
Не хуже, кажется, разрешался и главный вопрос — с устройством на такую работу, которая приносила бы удовлетворение и оставляла возможность писать. В Наркомате просвещения к нему отнеслись весьма заботливо и доброжелательно: назначили с 15 мая 1921 года членом Научно-терминологической комиссии и дали месяц времени на устройство в Минске. Признаться, Константин Михайлович не очень-то представлял, что он должен делать, но понимал: начинается новая жизнь.
Не успел он осмотреться, как на той же неделе, в четверг, в белорусском рабочем клубе на Юрьевской состоялась торжественная официальная встреча и чествование его, Якуба Коласа, в связи с возвращением на родину.
Боже мой, сколько собралось в зале людей, молодых и постарше, были знакомые, а еще больше незнакомых. Его поздравляли горячо и радушно, желали здоровья и всяческих благ. Заведующий белорусским отделом Наркомпроса зачитал приветственное письмо председателя правительства Советской Белоруссии Александра Червякова (сам он по неотложным делам находился в Москве). От имени белорусских писателей и редакции газеты «Савецкая Беларусь» выступил давний и добрый знакомый Тишка Гартный:
— Якуб Колас имеет возможность видеть перед собою плоды своего труда. Теперь вот вольная Беларусь, новая ее жизнь требуют новых бодрых песен. Мы верим: Якуб Колас отобразит эти мотивы в своих новых произведениях. Счастья и успехов ему в творческом труде на родной белорусской земле!
Закончив свое теплое приветствие, Тишка Гартный подошел к Якубу Коласу, троекратно расцеловался с ним, и весь зал встал под бурные аплодисменты и музыку.
Потом поздравляли поэта с возвращением на родину учителя, артисты, ученые, студенты, друзья. Наконец настала его, Якуба Коласа, очередь выступить с ответным словом.
Худой, утомленный недавней трудной дорогой, в скромном хлопчатобумажном костюме и сатиновой рубашке, показался он на трибуне, растроганный, вытер платочком глаза, когда присутствующие устроили ему долгую и бурную овацию. Глухим, простуженным голосом, выделяя каждое слово, он заговорил:
— Сегодняшний день будет записан в моей жизни золотыми буквами. Этот день даст мне силы и энергию чтобы работать на благо моей Батьковщины. Я сделаю все, что могу, для расцвета белорусской культуры, буду верно служить своему народу — белорусским рабочим и селянам. Низкий поклон вам и большое спасибо за ваши добрые слова и пожелания!
С высоты трибуны Константин Михайлович всматривался в зал, не теряя надежды увидеть где-нибудь в последнем ряду его, с кем так хотелось встретиться и поговорить. Не может быть, чтобы он находился в Минске и не пришел на эту встречу. Одно из двух: либо он в отлучке, либо обижен. Чем обижен? Кажется, не было повода. Значит, болен или куда-нибудь уехал...
Спустя неделю-другую Купала пришел к ним домой сам. Галантно чмокнул хозяйку в ручку и преподнес ей пламенеющие пионы, а детям — большую коробку конфет. Только после этого сердечно и просто сказал:
— Здоров, Якуб!
— Здорово, Янка!
Они обнялись, троекратно расцеловались, и тот,
