губах была причина ярости. Сергей Суровцев размахнулся и в последнее мгновение разжал кулак. Ладонь его ляснула по твердой щеке звучно, как выстрел.
Солдат выдыхнул шумно, хрипло. Он присел и, не отводя глаз от лица Сергея Суровцева, нащупал обрезок трубы. Гнев Сергея Суровцева исчез мгновенно. Однако не от страха. Страха он не испытывал. Он четко воображал траекторию движения этой трубы. Он вдруг ясно сообразил, что трубу нужно выбить не сейчас, когда она только схвачена, а через миг, когда солдат начнет подниматься, соблюдая равновесие. Соблюдение равновесия будет главной заботой. Надо помешать соблюсти равновесие. Труба поможет. Вес ее еще не испытан. Солдат бросит ее сам. Сейчас он заорет — перед дракой. Крик не помешает ему. Но солдат не закричал. Он поднимался, не выпуская трубу. Он соблюдал равновесие. Он вырастал медленно, вздымая над собою трубу. Сергей Суровцев ждал. Он смотрел в разъяренное белоглазое лицо.
И вдруг резко шагнул к этому лицу. Солдат закричал, но его уже держали за руки, вырвав трубу.
— Скотина, — сказал ему Сергей Суровцев и ушел.
— Как — врезал? — настаивал Иванов. — Что теперь тебе будет?
Сергей Суровцев досадливо вздохнул:
— В армии нужна дисциплина…
— Ну — не хочешь, не рассказывай… Важно, чтобы у тебя не было неприятностей…
Неожиданно вошла Татьяна.
Сергей Суровцев встал. Тяжелая тоска охватила его внезапно, едва он увидел тщательно заглаженные волосы, замытые следы слез на ее лице. Иванов тоже почувствовал неладное: с дочерью что-то произошло. Но не этот парень был виною — Иванов ощутил это вмиг, едва глянув на растерянное, почти испуганное лицо Сергея Суровцева. Так не пугаются, нашкодив. Это был испуг сострадания.
— Таня! — не сдержался Иванов. — Что с тобой?
Вопрос придал ей сил.
— Со мною? — почти естественно удивилась она. — А что? Ничего… Сережа! Мне нужно тебе что-то сказать.
Последние слова она произнесла так обыденно, что Иванов успокоился, отнеся свои подозрения на счет нелепой своей ревности.
— Ну ладно, — сказал он облегченно, — идите, секретничайте…
Пес Тюльпан уже сидел в передней и внимательно наблюдал, как Сергей Суровцев идет за Татьяной в ее комнату. Суровцев наклонился к собаке, пес привстал, вильнул хвостом, приподнял правое ухо.
— Тюлька, — приказала Татьяна, — на место!
Пес угнетал ее самим своим существованием.
— Какие у тебя глаза, парень, как у академика, — похвалил собаку Суровцев, — должно быть, много знаешь…
Татьяна вздрогнула:
— Почему ты думаешь — он много знает?
— Глаза умные…
В своей комнате Татьяна сказала:
— Сережа, я не знаю, как тебе это сказать…
Он смотрел ей в лицо:
— Не знаешь — не говори.
— Сережа…
— Не говори, Таня… Вообще-то… Я же не все должен знать, правда? И почему ты должна передо мною отчитываться? Я зашел просто так… Давно у вас не был… Жаль, нет тети Ани… Ну, я пойду… Я на два дня всего… Надо ехать… Держись, Танечка!
— Сережа… Но я хочу тебе позвонить…
— Туда нельзя звонить. (И — шагнув в кабинет.) Дядя Ваня! Надо идти…
Иванов вышел:
— Приходи, Сергей…
— Да я ведь редко в Москве…
Когда он ушел, пес Тюльпан сел, настороженно глядя на закрывшуюся дверь.
— Тюлька, на место! — зло приказала Татьяна, но пес не двинулся. Он слегка повел ухом и дрогнул хвостом.
Татьяна вошла к себе, села за стол, подвинула книгу. Никого не видеть! Никогда, никого не видеть! И, не сдержавшись, легла лбом на руки.
— Что с тобой? — спросил Иванов в открытую дверь.
Татьяна вмиг выпрямилась:
— Дел много! Не знаю с чего начать…
117
Когда Татьяна открыла дверь кузену, голова ее закружилась, томление поплыло от горла. Ее поразило — как он догадался, что дома никого нет. Он обнял ее с порога с правом и, мелко целуя, ощупывал под платьем, подталкивая в комнату. Татьяна отступала, повинуясь, признавая его право на себя и предчувствуя резкое ощущение неизбежности.
Все это было не так, как тогда, когда они вернулись из города. Сейчас кузнечик был деловит, действия его показались Татьяне продуманными. Прижимая ее к себе за спину одной рукою, он полез под короткую юбку и стал стаскивать с нее белье. Стаскивал он ловко, умело — не спереди, сзади — так белье удобнее снималось. Однако Татьяна ощущала свои ноги твердо, в них не было тогдашней дрожливой ваты. Она не помогала. Кузен неожиданно поднял ее, уложил на тахту, лег рядом, расстегивая на себе ремень. Он торопился.
— Разденься, — пробормотал он.
Татьяна была безучастна.
— Таня, — торопил он, — ну, Таня…
Татьяна пыталась настроить себя на покорность, но не могла. Она удивлялась, что тогда не чувствовала Сашкиного веса, а сейчас не испытывает ничего, кроме тяжести, мешающей дышать. А ведь тогда она дышала легко, захлебываясь от легкости дыхания. Что это было, она не понимала. Может быть, так и должно быть? Может быть, уступить, пересилив себя? Она даже слегка дрогнула коленкой.
Он пытался целовать ее, она отворачивала лицо.
— Таня, — исходил он, — ну, Таня…
И вдруг она резко вывернулась.
— Ты что?! — опешил кузен.
— Уходи…
— Что? — не понял он и, вдруг сообразив, чего она требует, запершил горлом: — Ты что? Ты моя, понимаешь? Моя! И ничья больше… Моя!
Он схватил ее запястья, с силою подмял ее под себя, навалился весом, засовывая руки ей за спину и вдавливаясь джинсами меж колен.
— Подонок, — негромко сказала Татьяна.
Кузен неистовствовал. Лицо его стало темным, глаза бессмысленно побелели. Он отпустил было ее руки, чтобы освободить свои, но Татьяна вмиг впилась высвобожденной рукою в побелевшие кузеновы глаза, в оба сразу.
Кузен закричал, свалился с нее, прикрыл ладонью лицо. Татьяна поднялась и, не обращая на него внимания, поправила под юбкой.
— Уходи, — сказала она.
— Я ослеп! — кричал кузен, не отнимая ладони.
— Возьмешь такси…
Он осторожно отвел ладонь и увидел след крови. Глаз болел резко, резаной болью.
— Дай зеркало… Ты повредила роговицу…
Слова эти при опущенных штанах показались Татьяне неуместными. Ей сделалось весело. Она посмотрела в глаза кузена и увидела резкий след ногтя на переносице. След розовел. Правый глаз был прикрыт исцарапанным веком.
— Сережа, — сказала Татьяна, — поди умойся.
Он вышел в переднюю, натягивая джинсы, стал там рассматривать себя в зеркале:
— Ну ты и стерва, Танька… И за это я тебя люблю!
— А я тебя нет… Правда, кузя, в том-то все дело, что я тебя не люблю.
— Ну тогда как объяснить…
— Никак! Ничего не было. И все.
— Ну, знаешь… Я-то знаю, что было!
— Знай себе на здоровье… Ты подонок, кузя…
Когда он ушел, хлопнув дверью, она упала на тахту плакать.
