не задохнулся от злости и не смог ни слова произнести. Но тут, кажется, разум, покинувший его, вселился в меня. И я нашел в себе силу спокойно ему сказать:
— Ах, дядя, дядя! Вот уж никогда не думал, что вы такой человек.
— Какой такой?
— Низкий.
Нахлынувшая злость помешала дяде ответить, а я хладнокровно продолжал:
— Да, дядя, я молод и до сих пор думал, что люди, занимающиеся политикой, выше других, лучше. Настоящие люди, достойные. Я предполагал, что у них должны быть чистые души.
— Правильно! — воскликнул дядя, приняв эти слова на свой счет.
— Но вы-то, дядя, совсем не такой.
— Какие же у тебя доказательства? — он на этот раз стремился набраться терпения.
— Доказательства?! Они в ваших собственных словах. Еще куда ни шло, если против любящих друг друга джигита и девушки подымаются байские слуги, льстецы-аткаминеры, жестокие, тупые. Они и книгу никогда в руки не брали. Но ведь вы человек образованный, сознательный… Вы же сами, я хорошо помню, произносили слова: «Свобода женщин, свобода личности…» Как же низко вы пали теперь!..
Дядя смутился. Может быть, в нем чуточку пробудилась давно уснувшая совесть.
— Это не падение, милый мой… — мягко и растерянно проговорил он, но я не дал ему кончить.
— И слушать не хочу дальше.
Я решительно пошел из темного сада, а он мне крикнул вслед:
— Остановись, говорю тебе!..
Я продолжал свой путь. — Остановись! — еще раз крикнул дядя, уже приказывая мне. Я даже не замедлил шага.
— Все равно не спасешься, — прохрипел он, догоняя меня, — лучше остановись, договорим до конца!
— А если я не послушаюсь?
— Тогда… Тогда я сделаю все, чтобы эта девушка никогда не была твоей…
— А если ты сам погибнешь раньше?
— Ты что, собираешься меня погубить? Нет, без свидетелей ты мне ничего не сделаешь!
Я наконец остановился:
— Э-эх ты, несчастный!.. Вот почему ты хотел со мной говорить только наедине в этом темном глухом саду. Бедняга, не знаешь, что твое время прошло, наступило другое время, советское.
— От него я, признаться, не ожидаю ничего хорошего, — вздохнул дядя, — но если меня накажут, так за мои мысли, за взгляды. Ну, а ты? За что ты будешь наказан?
— Я? Почему я?
Он подался назад, вероятно, подумав, что я пущу в ход кулаки:
— Не о тебе я говорю, племянник, а о твоем отце. Но разве ты не он, а он — не ты?
— Нет! Нет! Мы — люди разные, мы порвали друг с другом.
— Не знал об этом, не знал… неужели так? Но я думаю, если вы даже и обидите друг друга, то никогда не доведете дело до расправы. Значит, говоря нынешним языком, вы теперь классовые враги?
— Называйте как хотите, но мы действительно враги.
— Так, племянник, так… И ты теперь можешь предать отца, можешь отдать его в руки ГПУ…
— ГПУ, ГПУ, — посмеялся я над дядиной трусостью, — так мышь считает, что кошка самый сильный зверь. Вся сила, дядя, в диктатуре пролетариата. В ее руках ГПУ.
— Но если ты так хорошо все понимаешь, почему до сих пор не вступил в коммунистическую партию.
— Когда буду вступать, вас не спрошу об этом.
— И ты думаешь, тебя примут? На, вот… — и я разглядел в темноте, как он сложил пальцами фигу. — Неужели ты нужен партии, ты, сын бая, сын контрреволюционера?!
— Погоди, это мы еще увидим.
Я опять зашагал к выходу, и снова мне вдогонку неслись дядины выкрики: «Остановись, остановись!» Мне все это уже надоело, и я не обращал на них внимания, пока он не пригрозил:
— Пожалеешь, не обижайся потом.
— Да что ты мне сделаешь? Изругаешь, изобьешь?
От угроз он опять перешел к увещеваниям:
— Значит, мы разошлись с тобой, племянник? Может быть, тогда не будем обижаться друг на друга?
— О какой обиде можно говорить, когда люди враждуют…
Каждый мой шаг отдалял меня от дяди. Спустя несколько минут я оглянулся назад. Неясный силуэт дяди едва различался в темноте. А еще через мгновенье его совсем нельзя было увидеть… Я думал, что всей своей душой отдалился от дяди Жакыпбека. И, кажется, раз и навсегда.
НЕТ, НЕ НАПРАСНО ПРОЛИТ ПОТ
Самый большой зал в Кзыл-Орде тогда находился в здании театра казахской драмы. Занавес впервые был поднят весной этого же года. До революции дом был всего-навсего длинным сараем — стойлом для верховых лошадей уездной Перовской администрации. В тысяча девятьсот двадцать пятом году было решено перенести центр Казахстана из Оренбурга в Кзыл-Орду, как теперь именовался форт Перовский, возникший на месте старой кокандской крепости — Ак-Мечети. Во всей Кзыл-Орде для пятого республиканского съезда Советов нашлось одно единственное место — уездные конюшни. Они наскоро были превращены в клуб. Из досок сбита сцена, на земляной пол поставлены скамьи. А когда в Кзыл-Орде собрался коллектив первого казахского театра, — этот клуб и для него оказался вполне подходящим зданием. Только теперь уж неудобно было оставлять здесь земляной пол. Настлали доски. Небольшим был зал этого театра: всего двести пятьдесят нумерованных мест. Кроме того, здесь могло стоять еще человек пятьдесят. Обычно в театрах пол бывает несколько покатым, чтобы зрители задних рядов лучше видели происходящее на сцене. Но в Кзыл-Орде пол был ровным, и те, кто не сидел в первых рядах, с трудом разбирались в ходе спектакля и так шумели, что заглушали голоса актеров.
В этом зале и проходил суд над Мауытбаевым. Суд заседал открыто. Пускали, однако, в зал по билетам, и милиция у дверей с трудом сдерживала желающих попасть, но не имевших заветной бумажки.
Три дня длились судебные заседания. Они проходили и утром и вечером, в общей сложности ежедневно часов до десяти. Середина августа в Кзыл-Орде — очень жаркое время, и в тесном зале стояла невыносимая духота. Пахло потом и конюшней, дышать было просто нечем. Надо бы распахнуть двери для доступа воздуха, но театр окружала плотная толпа тех, кому не удалось попасть в зал. Они хлынули бы сюда, как вода в открытые шлюзы канала, и никакая милиция не справилась бы с этим потоком.
Несмотря на душную тесноту и тревожность всей обстановки, в зале было очень тихо. Люди боялись шелохнуться. Застыл и я, стараясь не сделать ни одного лишнего движения!
Здесь я хочу сделать короткое отступление. Я не слишком охотно принимал участие в обычных юношеских играх и забавах, но зато необыкновенно пристрастился к театру. Еще в Оренбурге я часто бывал на спектаклях русской драмы. Театр в Оренбурге существовал давно и занимал
