— У тебя не будет следующего раза.
В сердце его жила непобедимая уверенность любви. И как раз эта нежная и осторожная, но сильно ощутимая уверенность больше всего возмущала девушку. Она может кричать, сердиться, злиться — это ничего не изменит. У Сани появилось такое чувство, что Иван может сделать с нею что захочет, и она не будет сопротивляться. Она уж и глаза закрыла в ожидании этой минуты, а потом вдруг возмутилась своей слабостью.
— А как ваша любовь поживает, товарищ Железняк?
— Какая любовь? А-а!.. Не знаю.
Он выговорил эти слова спокойно, ласково. Вое уже давно выгорело в сердце. Саня поняла это, но простить ничего не хотела и не могла.
— Вы уже погрелись, товарищ Железняк? Пожалуйста. идите. Мне некогда.
Он взглянул на девушку, надел пальто, аккуратно застегнул пуговицы, шагнул к Сане, обнял её ещё крепче, чем в первый раз, поцеловал в губы и вышел, не сказав ни слова.
Дверь закрылась, но, очевидно от злости, Саня не слыхала ни стука, ни шагов.
Она села на кровать, потом вскочила и возмущённо стала ходить по комнате, чуть не плача от собственного бессилия.
— Тряпка, тряпка! — бранила она себя. — Так каждый может прийти и сделать с тобой что угодно. Захочет — поцелует, захочет — так уйдёт. Ненавижу!
Вернувшись с работы — в бухгалтерии заканчивали годовой отчёт и засиживались поздно, — мать застала дочь в весьма решительном настроении.
— У нас никудышные замки, — заявила Саня, — обкрадут, и не услышим. Надо цепочку сделать.
— Кто к нам полезет? — устало улыбнулась мать.
— Разве мало всякого сброда на свете? — ответила Саня.
Наутро под левым глазом у Железняка появился тёмный, почти чёрный синяк, но он только улыбался в ответ на намёки друзей.
Вечером он взял свой старый боксёрский чемоданчик, сложил в него форму и вышел из дома.
Григорий Иванович Гурьянов, как всегда, точно в семь вошёл в зал, чтобы вести занятия с группой боксёров первого цеха, посмотрел на Железняка и засмеялся:
— Товарищ Железняк, вы опять с поезда упали?
Иван тоже весело засмеялся и ничего не ответил.
Наконец блюминг собрали, всё проверили, ни одной мелочи не оставили недоделанной. Можно сдавать.
Спокойно смотрел Железняк, как Гарбузник со своими контролёрами принимает работу его бригады. Он знал — всё сделано хорошо, правильно.
Но Гарбузник не собирался полагаться на первое впечатление и отошёл от блюминга только тогда, когда всё было проверено до последней гайки.
Потом машину разобрали, покрасили, запаковали и погрузили на платформы.
В хорошем настроении вернулись Железняк и Сидоренко домой. В Калиновке уже была весна, её дыхание чувствовалось в каждом ручейке, в чириканье воробьёв, во влажном степном ветре.
Они пришли домой, поели. Удивительное настроение, которое возникает, когда окончена одна большая работа и хочется знать, какою будет следующая, всё ещё не покидало их. В дверь постучали. Появился Ковалёв. Несколько минут поговорили о том о сём, о жизни, о работе. Потом Ковалёв предложил:
— Давайте, хлопцы, немного пройдёмся. Погода чудесная.
Они молча прошли по парку и пошли дальше в степь, осторожно ступая по подсохшим кустикам прошлогодней жёлтой травы.
Дошли до небольшого холмика, мимо которого проходила железная дорога, и долго смотрели, как огромный, раскалённый, лишённый лучей красный шар медленно опускается к горизонту. Красноватый свет заходящего солнца залил степь, и она неожиданно показалась незнакомой и тревожной…
Внизу, на железнодорожном пути, свистнул паровоз. Шёл поезд, на платформах которого стояли огромные ящики.
— Наш блюминг поехал, — сказал Железняк.
Сидоренко приветливо помахал рукою:
— Счастливого пути!
Прогремел поезд, и опять стало тихо в степи. Ковалёв долго молчал. Юноши тоже не проронили ни слова. Наконец парторг сказал:
— Знаете, ребята, я, уже много лет присматриваюсь к вашей жизни, к вашей работе, и мне кажется, что настало и для вас время подумать о вступлении в партию.
Железняк почувствовал волнение. С малых лет, ещё в разговорах с отцом, всё лучшее, всё самое святое в жизни для него связывалось со словом «партия».
Готов ли он стать коммунистом? Не сразу ответишь на этот вопрос. Надо хорошенько подумать, проверить себя, каждый свой шаг, каждый поступок и только тогда дать ответ. Но в глубине души ответ уже был готов, он зародился давно, а теперь его надо только выразить — и не словами, а делами, достойными такого высокого звания.
Иван поглядел на Кирилла и поразился. Лицо друга потемнело, стало хмурым, как туча, которая надвигалась с запада, закрывая последние краски заходящего солнца.
— Хороший вы человек, Алексей Михайлович, — сказал Кирилл, — спасибо вам, что вы со мной о партии заговорили, но только это пустой разговор. Кто же мне, после тюрьмы и лагеря, решится дать рекомендацию? Лучше не говорить об этом…
Глубокая боль почувствовалась в словах Кирилла.
— Первую рекомендацию дам тебе я, — сказал Ковалёв, — а вторую поищем.
Внизу прошёл ещё один поезд с частями блюминга. Облачко пара зацепилось на откосе и долго не таяло. Сидоренко молчал. Никакими словами не смог бы он выразить свои чувства в это мгновение.
Ковалёв видел волнение друзей, понимал их мысли и не хотел их торопить.
— Поехал наш блюминг! — весело сказал он. — Последние детали погрузили. Пошли домой, хлопцы! Хорошенько подумайте о нашем разговоре и тогда приходите. И помните — я рекомендации вам даю.
Они повернули к дому, попрощались на бульваре с Ковалёвым и поднялись к себе, неотступно думая о словах парторга.
Через несколько дней Кирилл сказал:
— Я уже сто раз всё передумал и решил так: давай ещё какую-нибудь большую работу сделаем, чтобы каждый видел, на что мы способны, а тогда и подадим заявление. Согласен?
— Согласен, — ответил Железняк.
В этот майский тёплый вечер шёл Иван, поглядывая на деревья, покрытые мелкими молодыми листьями, на скамьи с влюблёнными, на садовые, заново побелённые скульптуры, в полутьме похожие на привидения. Только в майском парке может быть такой воздух. Пахнет свежими листьями и влагой недавнего дождя, и степными цветами, и немножко дымком донецких заводов, и ещё чем-то неуловимым и непонятным — весенним. Аллея парка кончилась. Иван дошёл до восемнадцатого участка, постучался у знакомых дверей. Саня открыла, взглянула подчёркнуто равнодушно и сказала:
— Ну, сегодня ты наверняка мот не приходить, у меня страшно много работы.
— Ничего, я скоро уйду. — Железняк привык к таким приветствиям.
Они вошли в комнату, сели у стола друг против друга, помолчали.
— Ну, как твои успехи? — спросила девушка.
— Понемножку. Хвалиться нечем.
— Я тоже так думаю.
— Послушай, Саня, — неожиданно всерьёз сказал Иван, — мне с тобой надо поговорить.
— Вот как?
— Да! Но так, как мы до сих пор разговаривали, говорить больше не следует. Я тебя очень люблю, жить мне без тебя трудно… нет, просто невозможно жить…
— Ну и что из того?
— И я тебя очень прошу, понимаешь ты, прошу — давай поженимся. Встретимся завтра в двенадцать у загса…
Он неуверенно, растерянно выговорил последние слова и запнулся.
Саня уже давно так не смеялась. У неё даже глаза налились слезами, и она по-детски вытирала их.
— И не мечтай! — сказала Саня. — Тоже мне кавалер нашёлся! Жених за своей наречённой должен заезжать на открытой машине и с букетом цветов, а не назначать ей свидание у дверей загса.
— Я бы за тобою зашёл, — ответил Иван, — но пока мы туда доберёмся, наверняка поссоримся.
Саня опять засмеялась.
— Мы и так поссоримся, — сказала она.
— Так я тебя жду в двенадцать у загса, — повторил Иван.
— Сиди у моря, жди погоды.
Иван как-будто не слыхал этих слов.
— Паспорт не забудь взять, — напомнил он и вышел.
Саня проводила его взглядом и опять засмеялась, но
не так заливисто и громко, как раньше. Глупый или ненормальный этот Иван?.. Он, вероятно, думает, что осчастливил её, что она уже рада-радешенька, схватит в зубы паспорт и побежит в загс!.. Не дождётся, не на такую напал!.. Завтра она проучит этого зазнавшегося боксеришку: пойдёт в загс, только не одна, а с подружками, поглядеть, как он там будет торчать у входа, — вероятно, и цветы притащит. Уж и поиздеваются они над горе-женихом!..
Мать застала дочь в чудесном настроении.
Казалось бы, после такого весёлого, здорового смеха спать бы да спать. Только не спится. Всё думается о завтрашнем дне. Да, да, она ещё и паспорт возьмёт, подразнит издали. «Посмотрим, какой вид будет у Ивана Железняка!..» Она улыбнулась в темноте, прислушалась — мать спит. Потом встала, подошла к раскрытому окну, легла грудью на подоконник и замерла.
