широкой тахты, стоявшей в геометрическом центре комнаты. Все стены казались беспредельно далёкими, уходящими в трудно передаваемую словом глубину повторяемости, а мы оба, освещённые ярким свечением откуда-то сверху, из грота потолка и стен, умноженным стократно, может быть, тысячекратно. Причём боковое зрение позволяло видеть Лизу и себя сразу с нескольких сторон, с боков, сзади, спереди.
— Что это? — недоумённо спросил я.
— Комната зеркальной любви или тысячеликого Эроса, — ответила Лиза хрипловато и чуть сдавленно, что было у неё признаком великого волнения и страсти.
Я понял. Мальчишеское любопытство, любовь к приключениям, ожидание особенных ощущений взволновали меня, и я молча кивнул головой. Тогда Лиза вынула из сумочки тонкую батистовую простыню, ловко расстелила её на тахте и вдруг прижалась ко мне в долгом поцелуе. Через минуту мы оба, совершенно нагие, были на ложе в объятиях друг друга. И сотни любовников со всех сторон повторяли каждый наш жест.
То, что могло бы быть безумием и ужасом, при силе страсти ещё более умноженного желания дробилось в тысячах образов, и оно достигало ещё неизведанной силы. Когда Лиза раскрыла бёдра, открывая мне свою йони, то сотни Лиз, увиденных спереди, сбоку, сзади и сверху (в потолке), открыли свою сокровенную тайну, и сотни любовников вводили свои члены в них. Когда Лиза перевернулась, оказавшись верхом, то я видел спереди и в зеркале сверху её тугие губы, обхватившие член, трепещущие мышцы живота, покачивания крутых бёдер, раздвигаемые дыханием напряжённые груди.
А глядя за неё вперёд, я видел все извивы гибкого тела, плавные, почти торжественные вращения задов тысячи Лиз, а боковым зрением — крепкую посадку сильных, выпуклых спереди бёдер, и молитвенно устремлённые вверх соски грудей, и поднятое вверх лицо с раскрытыми, издающими мелодичные стоны губами. И потом, когда она стояла на коленях, прижав рот к головке члена, и все сотни Лиз сбоку, сверху, сзади целовали своих любовников в уходящие глубоко вдаль, за пределы зрения, ряды членов, и затем с полубезумным криком она раскидывала снова бёдра, открывая жадные нагие губы йони (у Лизы была странная привычка удалять волосы с лобка и йони). И снова ряды «меня» — яростных любовников вонзали ряды лингамов в эту череду жаждущих йони, и только стоны Лизы были одинокими в этой странной сумасшедшей тайне одержимых страстью и творящих её открыто и яростно людей.
Я за те часы, что мы провели в этой зеркальной комнате, узнал и запомнил больше о формах (скульптурных) человеческих тел в страсти, чем за всю предыдущую и последующую жизнь.
Только ещё раз удалось нам с Лизой провести вечер в этой зеркальной комнате страсти. Потом, я не помню, или Лиза не могла, или я, несколько дней встреча не состоялась. А потом я уехал в экспедицию, как всегда, и после возвращения доступа в особняк больше не было — кто-то его занял.
Так и не знаю, что сталось с комнатой зеркального Эроса.
Тысяча девятьсот двадцать шестой — моя поездка по разливам Иргиза[15] (огромное озеро в мае) к далёкой гряде третичных отложений на юго-востоке. Лодка в Иргизе через верховья, молодой киргиз-проводник. Встреча у гряды с могущественным баем, вокруг которого целый род — несколько юрт.
Меня послал М. В. Баярунас[16], пока мы стояли в городе, организуя так и не состоявшуюся экспедицию. Мы с киргизами ночевали на большом острове в юго-восточном углу озера-разлива: из-за ветра не смогли доплыть до цели.
Бай принял нас по-царски, дал коней для поездки на обрывы. И в тот же день к вечеру поручение было исполнено. На ночёвке у бая отвели отдельную юрту, и бай на ночь предложил служанку, фактически рабыню.
У бая — несколько жён, сыновей и дочерей, тысячи две лошадей, 600 верблюдов, овец — без точного счёта, — тогда такие степные владыки ещё были, но уже собирались уходить в Киргизию и Западный Китай.
Я шёл умываться к берегу озера, когда меня обогнала какая-то высокая светловолосая девушка в грязной одежде, вроде тёплого халата, и на плохом русском языке, не глядя, бросила:
— Будет предлагать на ночь служанку — не отказывайся. Это я. Надо поговорить, может, в последний раз вижу русского человека.
Поэтому, хотя я был смущён в свои девятнадцать лет, но в полутёмной юрте не было видно, что покраснел, я согласно кивнул головой баю, вызвав одобрительное:
— Джигит!
Ещё до того бай восхищался моим «Зауэром» — 12 калибр, 3 кольца[17] — по дороге я стрелял уток, и тяжёлое ружьё клало влёт наповал. Проводник приходил в бешеный восторг и, несомненно, рассказал это баю.
Я немного уже говорил по-казахски.
Ночью я лежал в волнении, чувствуя приключение. Девушка явилась поздно, когда я уже её не ждал и плошка с бараньим жиром была погашена. Она слегка замешкалась и виновато сказала:
— Меня давали вам двоим, так я сначала побывала на ночёвке у твоего спутника — чтоб нас не прервали.
Я как-то слегка отодвинулся, а девушка горько сказала:
— Не бойся, не полезу сама, коль брезгуешь — да и как тебе не брезговать — молодой, не порченый. Но вот о чём хочу тебя просить — может, выручишь как, откупишь у бая? Я ведь русская...
И девушка, которую звали Зиной, рассказала, что она — из староверов с Чуйской заимки (р. Чуя), которые в восстание Амангельды в 1916 году были перебиты, а её с другими детьми разобрали киргизы. Ей тогда было 13 лет, а сейчас 23. 18-ти лет она стала наложницей бая, но скоро он отверг её — за неумелость, холодность и главное — за большую «аму»: «Ведь у них всех кутаки маленькие», — со спокойной ненавистью пояснила Зина.
Потом её стали «давать» гостям — к счастью, бай был скуп и не очень любил не нужных ему гостей. Потом ею владел старший пастух бая — на зимовке всё время, а вот как сейчас, летом — только когда приезжал к баю на 2—3 дня с летних пастбищ. Она была служанкой и в то же время развлечением для двух мальчишек — сыновей бая, примерно по 15-ти лет, от разных жён.
И она замолчала, а я привлёк её к себе, жалея, и почувствовал крепкое, горячее тело и слёзы на её щеках, а она придвинулась ближе и, отстраняясь, зашептала:
— Нет, не надо, не надо, я могу закричать от
