тебя, и тогда они услышат и поймут, что у нас хорошо, и бай не отдаст меня тебе, а заломит цену.
Я удивился, так как думал, что она хочет убежать со мной, а так на что я, препараторишка, мог её купить?
— Убежать? — горько усмехнулась Зина, — я пробовала, и пробовала потом камчи (плётки). У них кони, ружья, слуги, сыновей здесь шестеро — о нет.
— Тогда как же? — спросил я.
— Обменяй меня на ружьё! — умоляюще шепнула Зина. — Я слышала, как бай хвалил его — буду тебе отрабатывать — купишь новое, спаси только меня! Ты не знаешь, что я выдержала! Унижают, бьют, издеваются... Прозвали ит-джанан (собачья возлюбленная)... — и девушка отчаянно разрыдалась.
Растерянный, я как мог утешал её и, успокоив, спросил — почему же так? Она приблизила своё лицо к моему, так что я ощутил жар её щёк, и сказала:
— Мальчишки уж очень меня доняли — как черти, по очереди, до тошноты, а мне вставать чуть свет, измучилась я. стала с ними драться — я сильная. Ну, они обучили кобеля, знаешь — тайпан?
— Знаю, — кивнул я, — борзая порода.
— Так вот, связали и поставили на четвереньки, а пёс тот клятый... — Зина тяжко перевела дыхание. — И сам бай смотрел — от сраму я утопиться хотела — не дали. И после этого куда ни пойду — бежит за мной, прыгает, лижет — а все смеются, зовут ит-байтал[18] — собачьей кобылой. А прежде дразнили «кисар» — яловой — по счастью, что я не беременею от косоглазых. Ну, я пойду, а то подозрительно им будет, долго мы с тобой.
Зина ускользнула в темноту, а я долго лежал вне себя от возмущения и думал, как сделаться с баем. Ружьё своё я очень любил, но разве тут можно было думать о вещи?!
Наутро я стал прощаться с баем, благодарил его. Мой проводник и переводчик решил остаться погостить, и я должен был возвращаться один. Бай предложил продать ружьё. Я сначала возражал, разыграв необычайную ценность ружья. Бай предлагал лошадей, овец, юрту... Наконец, помедлив, я выставил своё условие отдать мне Зину.
— Зейнаб тебе? — изумился бай. — Зачем тебе эта баба? Иль понравилась? — сощурился цепко его узкий глаз.
— Нет, баба плохая, — небрежно отвечал я. — Сам знаешь, наверное, ама велика.
Бай расхохотался, а я продолжил:
— Но ведь она моей породы — у нас есть закон — друг друга выручать. Я увезу её к своим, и тебе она зачем? Если бы была хорошая баба, а то я пробовал вчера — корова!
И бай, и проводник принялись оглушительно хохотать. Я добавил вскользь, сейчас экспедиций мало, а если большая экспедиция встретится — выйдут неприятности, надо продать.
Бай посовещался с сыновьями, продолжительно шептался за занавеской и наконец объявил, что согласен. Огорчённый (и в самом деле), я отдал своё верное ружьё, снял патронташ со стенки юрты и подал баю, вынул запасные патроны из сумки.
Проводник пошёл со мной к лодке и, доставая оттуда свой мешок, тихо сказал:
— Поедешь — не ночуй на острове, а плыви левее к тому берегу. Там есть протока, спрячься днём в камышах и снова плыви, держа на Глаз Джалбарса (Арктур), и попадёшь к городу. Я слышал, сыновья шептались, вроде они засаду хотят сделать, отбить Зейнаб — наверное, переплывут на конях протоку на остров — отнимут. Что у тебя? Одни ноги.
Я поблагодарил киргиза. На миг подумал о провокации, но в громадном болоте у левого берега засады не спрячешь, похоже на правду.
Никто не провожал нас, и я отпихнул лодку, дал Зине правильный шест, а сам сел на вёсла, уверенно погнал лодку по широкой протоке, стараясь не смотреть в сияющие, полные слёз глаза Зины. Девушка не могла говорить — так сдавлено было горло волнением.
В молчании я гнал лодку по разливу больше часа, пока юрты не скрылись из виду и берег не отошёл далеко. Тогда я резко повернул налево, и лодка с разгона влетела в камыши. Зина чуть не уронила шест от неожиданности. Я объяснил, в чём дело, и она, встав на корме, стала энергично, хоть и нервно толкать шестом, пробиваясь через камыши. Я сменил её, лодка путалась в узких проходах, и наконец мы, измученные и мокрые от пота, выбились на узкую протоку, уходившую наискось на северо-запад.
Я сел к вёслам и ещё часа три грёб без отдыха. Наконец впереди над стеной камышей показалось несколько низких деревьев, побелевших от помёта хищных птиц. Я опять бросил вёсла, взял шест и погнал лодку в камыши. Ещё полчаса тяжкого труда — и мы причалили к маленькому островку — затопленному песчаному бугру.
— Ну, вот здесь будем до ночи. Отдыхай, а я искупаюсь, хоть вода и холодна ещё (был май) — весь насквозь мокрый, — сказал я.
— Нет уж, буду и я тоже купаться, — девушка некоторые слова произносила с трудом, и её странный акцент при этом усиливался. — Может, у тебя рубашка какая есть? Мне не терпится эту рвань сбросить и грязь с себя всю смыть. Юбку широкую и кофту вот дали, а больше ничего шайтаны скупые, ну да ладно, что отпустили. Я не знаю, как уж тебя благодарить и Бога молить, — и Зина вновь разрыдалась так же отчаянно, как и тогда ночью в юрте.
— Ладно, ладно, — пробормотал я, — вот бери, — и я достал из сумки смену «белья» — футболку и широкие трусы.
Зина схватила их, остановилась и кивнула на мой охотничий нож на поясе, с которым я не расставался.
— Остёр?
— Как бритва!
— Срежь мои косы!
— Что ты! — возмутился я, беря рукой одну из длинных светло-русых кос, но тут же заметил, что она сплошь усеяна гнидами.
— Видишь, — сказала девушка, — режь, да покороче, отрастут.
Я срезал её волосы, и она, встряхнувшись, подошла к воде.
— Хочешь, я отойду туда, — я показал на дерево, — а ты мойся.
— Вот ещё, буду прятаться от тебя — да тут и некуда. Косоглазые над голой смеялись и насильничали, а что мне тебя бояться.
И девушка сбросила одетую прямо на голое тело рвань, взяла мыло и пошла к воде. Во второй раз в своей жизни я
