этого самого Талаша. Дед о своих геройских делах в борьбе с белополяками рассказывал такие чудеса, что трудно было поверить. Выглядел он для своих лет еще молодцом, здоровяк, и только, хотя было ему ни много ни мало — все девяносто. Значит, когда он воевал, а потом командовал партизанским отрядом, уже тогда добивал восьмой десяток. Видя, что на него посматривают с недоверием, дед прошел в хату и принес завернутую в платок красную коробочку.
В коробочке был орден Красного Знамени и соответствующий документ.
О своей встрече с дедом Талашом академик Щербаков рассказал Константину Михайловичу, и того эта история заинтриговала своей необычностью. Были и иные доводы в пользу зародившейся темы. Полесье он хорошо знал, знал его людей, обычаи, без труда воспроизводил в памяти пейзажи. А тут вдруг объявился такой интересный полешук! Хорошо, что Щербаков записал из уст деда некоторые важнейшие эпизоды и даже детали его партизанского прошлого. Если использовать их как основу героической сюжетной линии, то сюда как нельзя лучше ляжет лирическая история Мартына Рыля и Авгиньи — их любовь, их незадавшаяся судьба. Можно обострить действие, привести в движение другие сюжетные пружины, чтобы повесть с интересом читалась и взрослыми, и, скажем, школьниками. Неудача с «Адшчапенцам» подсказывала и заставляла смелее «закручивать» сюжет, чаще пользоваться лирическими отступлениями, давать колоритные зарисовки полесских пейзажей в разные поры года, наряду с батальными сценами не скупиться на показ сложных и запутанных тропок, которыми шли к своей любви Мартын и Авгинья, широко прибегать к юмористическим и сатирическим деталям.
Как только была поставлена последняя точка в «Ад-шчапенце», он не мешкая с каким-то необычно радостным чувством взялся за новую повесть, многие сцены которой были уже выношены в уме и давно просились на бумагу. День, когда он вывел на чистом листе первую фразу: «Па-над Прыпяццю між лясоў, пяскоў і балот туліцца невялічкая вёсачка, хат, можа, так трыццаць ці сорак»,— стал настоящим праздником для автора.
За каких-нибудь десять дней, на одном, как говорится, дыхании были написаны первые пять глав, своеобразный запев к повести «Дрыгва». Перечитал эти главы раз, другой. Признаться, не все понравилось. Начало хорошее, особенно то место, где говорится о реке: «Спакойна i павольна, як у зачараваным сне, утуліўшыся ў балоты, нясе Прыпяць сухадоламу Дняпру сваю багатую даніну...» Возможно, в живописной панораме Припяти чуть-чуть угадывается знаменитое гоголевское «Чуден Днепр при тихой погоде», но это место несомненно удалось, хорошо передавались характерные особенности самой полноводной полесской реки, удачно вписывалась сюда и фигура деда Талаша. Дальше шли главы несколько суховатые, в известной степени информативные. Для начала, пожалуй, так и надо было, чтобы познакомить читателя с остальными персонажами: Василем Бусыгой, паном Крулевским, Авгнньей... И все же суховато. Поэтому в шестой главе он размахнулся — показал Авгинью с Мартыном в молодости, их встречи на Припяти, ввел и аллегорическую сценку. Писал с расчетом заинтриговать читателя и видел, что это ему удается...
Работал Константин Михайлович ту зиму азартно. Придет из Академии — и прямо в кабинет. Иной раз всю неделю просидит над повестью, а вечером зовет Мазура:
— Игнат, приходи, будь добр, ко мне! Почитаю, что сегодня написалось...
Тогда в кабинете собирались почти все обитатели дома: Мазур с женой и сыном Всеволодом, Мария Дмитриевна, Данила с Николаем Мицкевичем, Юрка. Михаська и Всеволод располагались на медвежьей шкуре.
Выждав, пока все рассядутся, Константин Михайлович спокойно начинал:
— «Нерухома стаяў глухі амярцвелы лес...»
Иногда автор прочитывал Игнату Мазуру отдельные батальные сцены: тот в гражданскую войну был на фронте, хлебнул военного лиха. На свой короткий армейский опыт Константин Михайлович не всегда полагался...
Все в ту зиму было подчинено работе над «Дрыгвой» Даже в командировки никуда не ездил. Только в феврале 1933 года попал в Москву на пленум оргкомитета Союза писателей. Нельзя было отказаться — это раз, а во-вторых, надо было встретиться с Сергеем Городецким, переводившим на русский «Новую зямлю».
Надо сказать, не везло, да и только, поэме «Новая зямля» — любимому детищу Якуба Коласа. В Минске издание задерживалось уже второй год: упрямился критик Лукаш Бэнде, не хотел писать предисловие и в то же время твердил, что без предисловия читатель поэмы не поймет. В Москве поэма должна была выйти в сокращенном переводе Сергея Городецкого. Переводчик — известный русский поэт — не знал как следует белорусского языка, а на замечания автора реагировал подчас очень болезненно. На этой почве возникали недоразумения, и перевод тоже задерживался.
С тем и поехал Константин Михайлович в Москву: чтобы «подтолкнуть» перевод в издательстве, поговорить с переводчиком, растолковать ему кое-какие белорусские слова и выражения, показать ошибки, дабы на месте их исправить...
По возвращении снова засел за «Дрыгву». Куй железо, пока горячо! Пиши, браток, пока с охотой и настроением пишется! Весной случались такие дни, когда он брал рукопись даже в Академию и работал над нею, если выпадала свободная минутка. Сюжет сложился давно, оставалось его реализовать, изложить на бумаге. А это главное, так как в процессе работы над текстом шел отбор деталей, что-то отбрасывалось, что-то нарождалось новое и неожиданное даже для самого автора.
Хотелось закончить повесть, чтобы летом или осенью взяться за осуществление давнишнего замысла — за исторический роман о кричевском восстании 1743-1744 годов. Прежде всего съездить в Кричев, поискать, не осталось ли каких следов восстания в народной памяти, а потом основательно засесть за изучение архивных материалов, чтобы правдиво показать не только людей — непосредственных участников восстания, но и то далекое время, ту историческую эпоху. Давно-давно нацеливается он на эту тему, но то одно, то другое мешает. Задумывал сначала пьесу, потом повесть, но когда мало-мальски познакомился с материалом, пришел к мысли, что по-настоящему исчерпать его можно только в романе. Причем в нем должны действовать реально существовавшие в жизни люди. Не так, как, скажем, в повести Змитрока Бедули «Соловей», где есть исторический фон, но нет ни одного исторического персонажа...
Однако часто бывает: планируешь одно, а на деле выходит другое. Весной, как на беду, пошли одно за другим разные совещания, заседания, начались литературные вечера, на которых приходилось выступать то с докладами, то со вступительным словом. Экспромтом доклада не сделаешь, надо подготовиться, что-то прочесть или возобновить в памяти. Глядишь, день-другой прошли, а там и неделя списана. Не было отбоя и от газет: заказывали статьи, рецензии, отклики на какие-то важные события. Все словно сговорились: отдавай им драгоценное время.
В конце мая приехал московский гость — Сергей Городецкий. Надо было не
