Тогда нам по пути.
— Ага, к Базылёву Ивану,— ответил Кастусь.— Он уезжает завтра в свои Беларучи. Надо проститься.
Смотрел Кастусь на загорелое лицо Алеси, на ладную фигурку, и ему казалось, что сегодня, вот так простенько одетая, она еще краше, чем была в его представлении.
Дальше шли вместе. Как Алеся ни упрямилась, Костик взвалил мешок с травою себе на плечи. Когда поравнялись с гумнами, Алеся сказала:
— Спасибо, Костик, что пособил. А теперь давай я сама понесу. Тут уже близенько.
Через несколько дней Ганну встретила Тэкля Скоробогатая и говорит:
— Ты, поди, Ганна, и не знаешь, кто к тебе в невестки набивается?
— Хорошо, коли набивается,— сказала Ганна.— Да кто ж такая?
— Кто? Алеся Лёсикова... Воробья дочь...
«Вот ваше настоящее призвание...»
После летних каникул, на первом же уроке русской литературы, Федот Андреевич Кудринский собрал у учеников второго класса тетрадки с записями народных песен и сказок. Сдал свои записи и Кастусь.
Назавтра Федот Андреевич сказал ему:
— С огромным интересом прочел я, Мицкевич, ваши тетради... Замечательно! Такие жемчужины народной мудрости! И запись хороша... Чувствуется рука. Не пишете ли вы сами что-нибудь — стихи или рассказы? Признавайтесь. Я по стилю вижу, что владеете пером. Пишете понемножку?
— Пишу,— признался семинарист.
— Я так и думал. Давайте, Константин, берите свои стихи и сегодня же приходите ко мне. Договорились?
Возможно, Кастусь и не пошел бы к Кудринскому: неловко идти прямо на квартиру и боязно показывать свою писанину, но тот прислал посланца — семинариста из первого класса.
Кудринский жил недалеко от семинарии, на Клецкой улице. Маленький деревянный домик, где он снимал квартиру, стоял в отдалении от улицы, в саду, в окружении яблонь и кустов сирени.
— Вот моя келья,— отворил Федот Андреевич дверь в комнату, в которой не было, казалось, ничего, кроме книг.— Ну, начинай. Или нет, лучше я сам...
Кастусь сел на краешек стула и с волнением ждал, что скажет Кудринский.
— Недурно, Мицкевич, есть у вас божья искра. Только очень сильно в ваших баснях чувствуется Крылов... Он водит вашей рукою, вы порою подражаете ему, не замечая этого. Надо искать свою дорогу, свой голос, более вдумчиво относиться к слову. А по-белорусски пишете стихи?
— Пишу. Одно называется «Весна», а второе «Беднота»,— встал Кастусь со стула.— Только я сам прочту...
Ідзе вясна ўжо, дзякуй богу,
Згінуў снег з сырой зямлі.
Папсавала гразь дарогу,
Перавалы загулі...
Усё расце, ўсё ажывае:
Вярба, кветкі, трава, дуб...
Адзін мужык ані не мае:
Няма нічога ані ў зуб...
— Неплохо, неплохо,— кивал головой Кудринский.
В комнату неслышно вошла жена Кудринского — приветливая молодая женщина со светлыми косами. Увидев ее, Кастусь слегка смутился, но продолжал читать:
Дзе ты, праўда, запрапала?
Куды заляцела?
Ці ты ў воду камнем пала,
Ці ў агні згарэла?
У грошах пpaўда прападае,
У грошах запрапала.
I хто грошай многа мае,
У таго праўды мала.
— Знаете, что я вам скажу, Мицкевич,— возбужденно произнес Кудринский.— Белорусские стихи — вот ваше настоящее призвание! Тут есть живость, искренность и — если хотите — острота, даже смелость! Возможно, строка еще не совсем уверенна, зато весома — мысль в стихотворении есть... Работайте!
Крестьянин из-под Глуска
Осенью в Несвиже собираются большие ярмарки. На площади, недалеко от учительской семинарии, выстраиваются крестьянские подводы, купеческие фуры, рессорные брички окрестной шляхты. Съезжаются люди со всей округи: из-под Снова и Полонечки, Бобовни и Тимковичей, Городеи и Своятичей. Если глянуть в такой день на рыночную площадь из окна второго этажа семинарии, то кажется, что там кишит некий муравейник.
Шум, гомон. Визжат поросята, гогочут гуси. Расставляют свой товар гончары, немного поодаль бондари зазывают взглянуть на ушаты, кадки и бочонки. Там снуют больше женщины. Мужчины держатся той стороны, где идет торг скотом. Важно расхаживают офицеры артиллерийской бригады, расквартированной в Несвиже. Возле лошадей, коров и возов, на которых самодовольно похрюкивают гладкие «паничи» обоих полов, вьются юркие несвижские мещане. Они не покупают и не продают, а лишь помогают людям сбывать товар в надежде, что и им перепадет какой ни есть магарыч. Многие задерживаются возле каменного строения с вывеской над дверью: «Казенная винная лавка № 67». Женщины зорко следят за своими, чтоб не свернули в монопольку.
Повсюду на возах полно фруктов, но торговля идет слабо. Какой-то шутник время от времени выкрикивает:
— Груша, яблоко наливное, кто укусит, тот и взвоет!
Его заглушают:
— Мультан, как шафран!
— Сливы, сливы, проше пана! На копейку два стакана!
— Мед майский! Сладок, как райский! — на разные голоса расхваливают свой товар крестьяне.
Семинаристы любят потолкаться меж возов. Интересно посмотреть на людей, послушать разговоры, узнать новости. А то повстречаешь земляка, приведшего поклон от отца-матери и торбочку — прибавку к постному семинарскому харчу. Хлопцам, живущим в одной комнате — на несколько дней праздник.
Кастусь особенно охотно заглядывал на ярмарке в тот угол, где собирались слепцы-лирники, нищие, калеки. Здесь всхлипывала гармоника, пиликала скрипка, кто-нибудь тянул псалмы или грустные песни о селянской доли. Седенький дедок-лирник прилаживался к своему инструменту и, вращая ручку, заводил:
Ой, я граю на леры,
Ой, я ў бога не веру...
Потом он комично подмигивал хлопцам и дальше — скороговоркой:
У імя айца, сына...
Ехаў дзед з Кнышына,
Ішла баба з Альшанкі,
Ўзяў дзед бабу на санкі...
Хлопцы хохотали, бросали дедку монету-другую и шли дальше.
Как-то раз их внимание привлек крестьянин-полешук. На нем были запыленные свитка под разноцветным поясом, новые лапти с оборами до колен, на голове — шапка-магерка.
— Boт бы тебе, Кастусь, такой наряд на сегодняшний вечер, а? Здорово было бы? — чмокал языком Алесь Сенкевич.
Кастусь уже второй раз в нынешнем году должен был выступать на семинарском вечере. В прошлый раз он, прицепив бороду, декламировал отрывок из «Тараса на Парнасе» и прочел несколько шуточных сценок. Многим запомнился разговор двух крестьян:
— Человече!
— Эге.
— У тебя люлька е?
— У кого?
— У тебя.
— У меня?
— Ага.
— Е! — достал он из кармана трубку и так задымил, что преподаватели, сидевшие в первом ряду, закашлялись, а директор крикнул: «Ты, Мицкевич, не очень-то чади, не то семинарию спалишь!»
Сегодня у Кастуся новая программа, хорошо бы и одеться по-новому.
Уже в сумерках, когда Минька, постукивая деревяшкой, ходил по пустому коридору и зажигал лампы, прибежал Алесь Сенкевич:
— Пошли скорей! Можно
