Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 98
изучением.
Слово это прозвучало торжественно, и все согласились, что без изучения приступить к делу нельзя.
– Кто это рылся сегодня в моих папках? – спросил герр Урбах вечером.
– Что ты, что ты! – испугалась Мари и пригнула голову отца к своим губам. – Это все манускрипты, раскрывающие тайну…
– Тебе надо бы заняться не тайнами, а арифметикой.
Но тайна была раскрыта.
Тайна была раскрыта в лесу, неподалеку от руин, и заключалась в плане, на котором рукою Мари были помечены все подземные ходы старого замка, место, где нужно было произвести раскопки, и усыпальница каменной маркграфини. В этот день вера в подземные сокровища обернулась в уверенность.
– Клянитесь, повторяйте за мною каждое слово, – подняв руку, шепнула Мари.
И заговорщики произнесли:
– Клянемся, что никому на свете не откроем своей тайны. Клянемся, что будем работать, пока не найдем каменную маркграфиню. Будем работать, как звери. Будем работать, как быки. Пусть нас жгут огнем и пытают железом. Клянемся, что ни одним звуком не выдадим друг друга. Клянемся, что, как братья, без ссоры, разделим клад. Клянемся, что достанем лопаты, фонарь и веревку. И будем слушаться во всем Мари. Аминь.
– Подождите, – сказала Мари, когда клятва была произнесена, – конец мне не нравится, и надо повторить.
Все еще раз подняли руки и проговорили:
– И будем слушаться во всем и всю жизнь Мари. Клянемся, клянемся, клянемся. Аминь.
– Вот теперь хорошо. Можно приступить к делу.
И к делу приступили.
Первое восхождение на руины ограничилось обследованием местности. Был найден уступ, засыпанный землей, покрытый мхом, крутой и высокий. Решено было, что это – вход в подземелье.
Со следующего дня приступили к раскопкам. Работа длилась три дня. По утрам, когда еще горели на кустах стеклянные росинки, трое заговорщиков, выкрав в отцовских сараях заступы, крались к развалинам, каждый своим путем. Там, встретившись и обменявшись угрюмыми взглядами, избирали одного для караульной службы. Двое принимались копать. Земля была рыхлой, корни и пни, попадавшиеся на лопату, рассыпались в труху от легкого удара, каменьев не было, и работа шла споро. Когда солнце подымалось высоко над Лауше, до караульного долетал условный свисток. Мари несла приятелям завтрак. Это было лучшее мгновение из пережитых искателями клада. Ах, какие вкусные вещи водились в буфетной комнате виллы Урбах! И какой аппетит разыгрывался у землекопов часам к десяти утра! Из-за одного эдамского сыра стоило поворочать лопатой!
Мари спрашивала своих друзей, как офицер – солдат, со всех сторон обходила разрытый уступ, стучала лопатой об землю и прикрикивала:
– Слышите, как гудит?
– Гудит, у-у-у! – отзывались заговорщики.
– Скоро докопаемся.
– Докопаемся!
Странно, что действительно докопались.
На третье утро, когда после завтрака взялись за лопаты, ров вдруг осыпался под ногами в яму. Отпрянули в страхе назад. Переглянулись. Попробовали осторожно копнуть землю около провала. И радостный, испуганный, какой-то птичий испустили вопль: земляные комья, посыпавшись в яму, глухо ударились о твердое невидимое дно подземелья.
– Веревку! – скомандовала Мари, выбирая в куче разрытой земли остробокий камень.
Все, что совершилось затем, произошло, как на корабельной палубе, – коротко, отчетливо и гладко.
Из камня и веревки был сделан отвес. Отвесом измерена глубина ямы. К яме подкачено сухое дерево и перекинуто через провал. На одном конце веревки завязана петля, другой прикреплен к перекладине.
Мари залезает в петлю, берет в руки фонарь и кидает торжествующий взгляд на друзей. Личико ее пышет решимостью, рот приоткрыт, и хищно, неровно подергиваются губы. Она садится на перекладину, она свешивает ноги в яму, она отдает команду:
– Спускайте!
Ребята упираются ногами в землю, натягивают веревку. Мари спрыгивает с дерева, и голова ее – вычеканенная на черном разрезе рва – исчезает под землею. Веревка вздрагивающей струной уползает в яму, молодцы впиваются глазами в зияющую тьмою дыру и перехватывают дыхание с такой же боязливой осторожностью, с какой дрожащие руки перебирают веревку. Но вот она ослабевает, болтается в воздухе, падает, и из-под земли придушенно, чуть слышно долетает:
– Подите сюда!
И когда заговорщики свешивают головы над провалом и глаза их различают в глубине мерклое пятно фонаря и расплывшееся в страшной бледности лицо Мари, они опять слышат придушенный чужой голос:
– Подземелье! Спускайтесь вниз, захватите лопаты. Я пойду вперед.
Они видят, как бледное лицо исчезает под землею и мерклый свет разжижается, тухнет, пропадает во тьме. Тогда они вытягивают из ямы веревку, отходят в сторону и начинают решать, кому спускаться в подземелье.
И в этот миг земля содрогается под ними, и по горам, от вершины к вершине, перекатывается грузный стон: подрытый уступ уполз в землю, и на месте ямы, поглотившей Мари, распахнута глубокая пасть обвала.
Еще один миг – и заговорщики бросаются врассыпную. Слышно, как за руинами, в разных сторонах, похрустывают сучья и осыпаются мелкие камни. Дальше и дальше.
Тихо.
Так во второй раз пришла за Мари смерть…
Клятва, принесенная искателями клада, не была нарушена. Правда, их не пытали железом и не жгли огнем, потому что забытые у раскопок лопаты без запирательств предали всех сообщников, но на долю их выпали горькие часы. И как знать, что было горше: отцовские ли кулаки, испробованные с давних пор, или утрата сокровищ, мечта о которых рассеялась с первой вечерней зарей?
Потому что, когда вечером – через десять часов после обвала – крестьяне докопались до катакомб и Мари расплакалась на руках отца, первыми ее словами были:
– Маркграфини там нет…
Беспомощным угольком тлел фонарь, с которым Мари опустилась в подземелье. Она впилась в него обеими руками. Лицо ее было землисто и строго. Слезы катились по нему медленными струйками.
– Глупая, глупая, – проговорил герр Урбах, – надо было сначала спросить меня: маркграфиня лежит в новом замке.
Так в третий раз родилась Мари.
Это совпало с ее тринадцатым днем рожденья, и этому совпаденью крестьяне приписали перемену, происшедшую с Мари.
Она стала молчаливой, медлительной, в движеньях ее исчезла резкость, она все еще оставалась ребенком, но черты взрослого готовы были поглотить в ней все детское. Она отталкивала от себя всех, кто с ней встречался. Особенно в глазах ее пугало какое-то недоброе упрямство, и одна мысль – жесткая и неспокойная – постоянно холодила ее взор.
С тех пор и пошла про Мари молва, что от нее недалеко до самого дьявола и что лучше не попадаться ей на дороге. Тогда, именно тогда, приключился у форштанда необъяснимый случай с бумагами, а почтенный органист прочихал по милости девчонки всю троичную мессу.
Старый кучер, перерезавший на своем веку множество кур, гусей и уток, вдруг отказался исполнять обязанности
Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 98
