рубахи косцов, поблескивали на солнце косы. Оживали тогда тихие наднеманские просторы, звучали голоса женщин и девчат, сушивших сено, метавших стога. А вечером на берегу Немана у костров отдыхали после трудов праведных косцы. А то сходились, рассказывали всякую бывальщину. Девчата пели:
Як мы любіліся,
Зялёныя дубы схіліліся;
Як мы перасталі,
Зялёныя паўсыхалі...
Звонкие отголоски катились далеко над лугами, эхом отдавались в лесных дебрях и у Кастуся в сердце. Он садился на колоду, лежавшую под забором, вслушивался, как отходит ко сну трудовой летний день. У ручья заводила свое однообразное «пить-полоть» перепелка, стрекотали кузнечики в траве, гудели комарики над ухом, в воздухе стояли густые запахи сена и парного молока.
Однажды в самый разгар сенокоса приехал на берег Немана пан Рачковский со всем своим выводком и каким-то родичем-чиновником. С кнутом в руках пришел в лесничовку панский кучер Рыгор.
— Ну, Михале, вставай! Рачок тебя, человече, зовет...
Но отцу нездоровилось, дядька Антось уехал на мельницу, Владик был в обходе, и пришлось — хочешь не хочешь — идти на зов лесничего Кастусю.
В тени под дубом лежал на цветастом одеяле в коротких трусиках пан Рачковский, рядом сидела его жена — необъятной толщины рыжая женщина с налепленным на носу, чтобы не облупился, бумажным козырьком. Поодаль от воды бегали две девочки в матросках, за ольховым кустом плескался в реке родич лесничего. Под дубом стояли огромная корзина и пузатый самовар. Кастусю было приказано строить шалаш из олешника, а Рыгор принялся разводить самовар. Кастусь валил мелкий олешник и косил глазом на панов. А те доставали из корзины тарелки, вилки, рюмки, бутылки. Немного погодя вышел из воды родич-чиновник и начался пир.
В это время на другом берегу Немана показалось из-за кустов человек десять косцов. Ступая в ряд, они приближались к тому месту, напротив которого пировал пан лесничий. Ровные прокосы стлались за ними вслед. Выйдя к берегу, косцы сели перекурить, некоторые полезли в воду.
— А мужичкам совсем не худо живется на свете,— сказал родич пана лесничего, поглядывая на крестьян.— Поработают вволю, пообедают с аппетитом, всегда на свежем воздухе... И никаких забот...
Кастусь, слышавший эти слова, еле сдержался. В сердце его закипели гнев, ненависть, обида... Сидят себе в тенечке, пьют вино да еще и насмехаются над нашим братом. Панское отродье! Нет на вас какой-нибудь там чумы!
Многа вынес народ гора,
Многа горкіх слёз праліў,
Каб сабраць іх, было б мора,
Ўсіх паноў бы патапіў,—
рождались жгучие строки.
А вечером Кастусь от имени Каруся Лаптя сделал такую запись в тетрадке:
«Если хочешь ты знать мужицкую жизнь-житуху, то мало еще... только смотреть на их работу... Нет! Если хочешь ты знать мужика, оденься в мужичью одежду, ешь мужичью пищу, возьми все его думки, прими мужичью душу, как есть сделайся мужиком. Если все это ты возьмешь, как должно, близко к сердцу своему, то пожалеешь ты бедного мужика... Мужик, может быть, в десять раз лучше, чем какой-нибудь важный пан».
И дальше:
«Чем не пекло мужичья жизнь на земле?! Все точь-в-точь как в аду. Огонь — солнце; смола — горячий, смешанный с грязью и пылью пот. А что до чертей, то и в аду не увидит их столько мужик, сколько на земле. Каждый богатый, каждый пан нашему брату — самый что ни есть черт...»
***
Мимо хаты вдовы Синклеты Кастусь не мог пройти спокойно. Жуткая бедность тут прямо била в глаза: позеленевшая, взявшаяся мохом стреха, как не по росту большая шапка, наехала на подслеповатые окошки, подобрала под себя убогий хлевушок; поодаль — гуменце с покосившимися воротами, ни дать ни взять старый, червивый гриб-боровик; вместо двора какой-то пустырь, валяется сорванная с лыковых петель калитка; в огороде, обнесенном заборчиком в одну жердь, желтеет на песке худосочная картошка...
Как-то раз в лесничовке зашел разговор о вдовьем житье-бытье.
— Худо живется Гришке,— сказал дядька Антось,— а бедной Синклете и того хуже... Подумать только — все сама да сама... Девочки подрастают, да что с того, когда нет мужчины в хате...
Кастусь молча слушал, потом вытащил из-под балки тетрадь, на обложке которой было написано «Беларускія вершы», раскрыл на чистой странице...
В пятницу после завтрака дядька Антось стал собираться в Мешуки молоть рожь и ячмень. Кастусь помог вскинуть мешки на телегу и сказал:
— А может, я бы поехал?
— Ну, коль охота... Поехали...
— Да я один справлюсь.
— Как знаешь,— согласился дядька.— Тогда я пойду молотить.
Кастусь с малых лет любил ездить на мельницу. Вообще сходить в гости к тетке Тересе в Ласток, поехать с дядькой на Сыркину мельницу было для детей самой большой радостью. Дорога идет все время лесом, дядька дает по очереди каждому подержать вожжи. А на обратном пути свернет в Акинчицах к тетке Хруме и купит ситника или конфет.
Кастусь уже выезжал со двора, когда его заметил Юзик и с ревом бросился вдогонку. Пришлось остановить Сивака и взять малыша с собой.
Косматые ели и мачтовые сосны обступали дорогу. Иногда попадались полянки, на которых сплошь пни да мелкий кустарник.
Юзик донимал брата расспросами:
— А куда вон та дорога пошла?
— Это на Ласток, где мы когда-то жили.
— Смотри, смотри, Костик! Что за птица с таким страшным носом?
— Клест.
Лес расступился, и дорога выбежала в поле, на котором желтела стерня, зеленели узенькие полоски бульбы, а обочь стояла купа березок. Немного погодя блеснула извилистая лента речушки, а потом показалась и водяная мельничка, приютившаяся впритык к пруду под старыми ивами. Еще издали Кастусь увидел, что день выдался завозный — несколько подвод стояло на плотине около мельницы.
Он привязал Сивака и вошел в распахнутую дверь, встреченный приятным запахом свежей муки. В низеньком помещении стоял глухой гул, от половиц в ноги передавалась дрожь.
— A-а, пане наставник! Давайте сюда, в нашу кумпанию,— послышался неведомо откуда голос Гришки Белого.
Кастусь заглянул в темный угол, где на мешках сидели несколько мужчин. Видно, Гришка развлекал помольщиков сказками. Кастусь позвал Юзика и подсел к мужикам.
— ...Так вот, собрались святые Микола и Петр покупать лошадей,— рассказывал Гришка.— Дал им бог по горстке деньжат, по караваю хлеба и куску сала на брата. Идут это они да идут. А тут на пути корчма. Микола и апостол Петр любили приложиться... Сперва по чарке, потом по второй — и пропили все деньги. Назавтра продрали глаза, вышли на дорогу и чешут
