приносил отец из корчмы.
Знал он и о том, что, помимо их лесничовки, Сверенова, Акинчиц и Миколаевщины, есть еще Несвиж, Слуцк, а где-то далеко, чуть ли не на самом краю света,— Вильно и Минск. В Миколаевщину он уже несколько раз ездил с отцом. Там на песчаном берегу большой реки стоит множество таких же хат, как их лесничовка.
А Несвиж представлялся ему всем деревням деревней. Владик, дважды побывавший в Несвиже с дядькой Антосем, рассказывал, что дома там кирпичные, большие и высокие, а один так и вовсе подпирает небо — как береза, что растет возле их гумна. Костик не раз, глядя на ту березу, добивался у дядьки Антося:
— Неужто бывают такие высокие дома?
Дядька тоже смерил глазами березу и раздумчиво сказал:
— А лихонько его знает, может, замок и повыше будет... Конечно, выше. Башня надо всем парком возвышается...
Костик постепенно примирялся с мыслью, что там, в Несвиже, такие высокие дома. Ничего удивительного! Там живет князь, владеющий всем окрест. Все леса, как окинуть глазом, княжеские. Поля, что начинаются от Сверенова и тянутся под Свержень, Засулье и Колосове,— княжеские. Луга — тоже. Лесничовка, в которой они живут, княжеская. Всё, всё вокруг княжеское!..
Только небо, видно, князю не принадлежит. И то лишь потому, что там живет бог — самый сердитый, самый богатый и самый пронырливый человек. Возможно, бог и не человек, но он, как говорят старики, ходит повсюду, все видит и все, если захочет, может сделать. Попробуй только прогневать или обмануть его! Беды не оберешься...
Так думал Костик о боге, которому изо дня в день заставляли молиться и отец, и мать, и дядька Антось. Садишься за стол — молись, спать ложишься — молись. В пост не ешь скоромного — грех!
Дети побаивались бога, хмуро глядевшего с икон в красном углу. Побаивался его и Костик.
Этого нельзя сказать о Владике. До рождества он учился в Микодаевщине и, по словам дядьки Антося, побывал в людях. Как-то утром, когда перед тем, как сесть за стол, хлопцы повторяли за дядькой «Отче наш», Владик вполголоса затянул:
У імя ойца, духа
Ёсць на печы саладуха,
Трэба на печ узлезці,
Саладуху з'есці...
— Ты что это, грешник? Ишь ты его, чему в школе выучился! — припечатала мать к Владиковой спине веник.
А спустя несколько дней, в самый пост перед пасхой, Владик выскочил из кладовки и шепотом спросил:
— Где мама?
— Пошла, видно, в лавку.
— Так иди сюда. Дам что-то. Вот! — И Владик сунул в руку братишке кусок вяленой колбасы.
— Владя, пост ведь,— перепугался Костик.— Нас бог накажет.
— Не бойся, ешь,— не переставая жевать, поучал Владик. — Тут темно, бог не увидит... Только маме ничего не говори.
Костик отступил в угол, где было еще темнее, и стал есть...
В тот день и назавтра его не отпускала тревога. Что, если седобородый дедок видел его грех? Сойдет с образов, возьмет за ухо, закрутит до боли и спросит:
— Ты что ж это, нечистый дух, в пост скоромное ешь?
Но прошел день, второй, пятый — дедок спокойно смотрел с образов и не насылал никакой кары. Правда, как-то мать вышла из кладовки озадаченная:
— Что за напасть: было три круга колбасы, а осталось всего два...
Костик глянул на Владика, но тот сделал вид, будто и не слышал, о чем сказала мать.
Немного погодя на Костикову голову пал еще один грех. Прибегает он на лужайку, где Владик с Алесем пасли корову и овец. Хлопцы насобирали сухого хвороста, но у них нечем было его разжечь.
— Сбегай принеси пару угольков,— попросил Костика Владик.— Дам тебе за это дудочку... Вот, смотри.
— Давай! — выхватил Костик из рук у брата свистульку и помчался домой.
Там он выгреб из печки несколько красных угольев, завернул их в тряпицу, прихватил еще смоляков и бересты, лежавших под припечком, и выбежал из хаты. Пока спешил огородом, угли только пригревали сквозь тряпицу, но в поле, где тянуло ветерком, огонь ожил. Пришлось взять тряпицу за углы. Вроде полегчало. Но как бы угли совсем не потухли. Костик присел на корточки, положил на угли бересту. Так-то лучше — береста занялась огнем. Костик припустил со всех ног. По дороге загорелась тряпица, стало жечь руки. «Если хорошенько попросить бога, он всегда придет на помощь»,— вспомнились Костику слова матери.
— Помоги, боже, донести! Помоги, век буду тебя слушаться! — воззвал мальчик к богу.
Но тут произошло то, чего он не ждал: тряпица вспыхнула и больно обожгла руку. Костик отшвырнул свою ношу прочь и со злостью выругался:
— Чтоб тебя трясца взяла, бог, как ты мне помог!
Сказал и сам весь сжался. Ну, такого оскорбления бог, конечно же, не простит! Ударит гром — и концы! Мальчик стоял в ожидании божьей кары, смотрел, как сиротливо затухали угольки...
Но все вокруг было по-прежнему: глухо шумел лес, низко над землею плыли облака, где-то возле хаты брехал Гала́с. Страх понемногу проходил, и Костик принялся сгребать в кучку уголья и бересту. Когда береста занялась, крикнул брату:
— Владя! Тащи скорей сюда хворост!
Спустя минуту в лесу горел костер, хлопцы, весело переговариваясь, жарили сало, лишь у Костика на сердце было все еще неспокойно.
Дедовы сказки
Еще не забыли люди неурожайный позапрошлый год, как снова выдалось сухое и жаркое лето.
Сушь 1889 года надолго осталась в памяти жителей Наднеманья. Как прошел после первого Егория спорый весенний дождь, так потом почти все лето не упало с неба ни росинки. На ясной синеве изредка показывались белые облачка, но к полудню рассеивались, и солнце прямо выжигало все живое. Под вечер на горизонте как бы вставала дымка, по ночам тусклые зарницы поминутно вспарывали небо, но дождя не было и в помине.
— Может, соберется наконец,— говорил чуть ли не каждый вечер дядька Антось, хотя сам отлично знал, что далекие зарницы предвещают вёдро.
Без дождя все гибло в поле и на огороде. За ночь ботва вроде бы малость отходила, зато днем, в самый припек, все вянуло и чахло на глазах. Правда, жита поднялись не худо, но на умолот никто особо не рассчитывал. Яровые совсем сожгло, и они без времени пожелтели. В тот год картошку не опахивали: она выбросила несколько листочков и те сразу стали желтеть...
На огороде давно все было в забросе: огуречник, мак, лук. Поначалу дядька с
