Иван Павлович сидел, низко опустив голову.
Андрей, схватив себя за бороду, вдруг так залился смехом, что, откинувшись, ударился о притолоку окна.
— Что ты, борода, так заржал? — даже испугался я.
Он молча указал на большой чайник. Я догадался. Это старый хочет обдурить нас с Иваном Павловичем и вот заранее радуется своему успеху.
— Чай-то… осты-ыл! По-пей-те, — с трудом выговорил Андрей, и слезы показались у него на глазах.
— Верно, надо чайку попить, — очнулся от раздумья Иван Павлович.
Он придвинул маленький чайник и начал наливать. Я искоса, будто невзначай, посмотрел на хозяйку и поймал ее взгляд. Взгляд у нее был какой-то странный: настороженный, испуганный.
Когда Иван Павлович начал наливать в стакан из большого чайника, Андрей внезапно примолк. А Иван Павлович, взяв стакан в руки, подернул плечами.
— А ведь верно, совсем остыл, — промолвил он.
— Остыл, знамо, пока вы там калякали. Да в такую жару зачем горячий? Прохладный лучше. Вроде кипячена вода.
Андрей сказал это очень убедительно. Лишь усмешка мелькнула в его глазах.
— Ладно, коль так, — согласился Иван Павлович и, откусив постного сахара, глотнул сразу полстакана. Глотнул и поперхнулся. Чуть глаза на лоб не вылезли.
Хозяйка быстро скрылась на кухню.
— Огурцом, огурцом! — нашелся Андрей. — От кашля огурец само добро.
Мне думалось, что Иван Павлович начнет ругаться. Нет. Откашлявшись, он взял малосольный огурец.
— Н-да-а, что же нам с ней, с хозяйкой, делать?
— Ваня, ничего не делать, Ваня.
— Хозяйка! — крикнул он и поманил ее пальцем.
Она быстро подошла, перегнулась.
— Что, гости дорогие?
— Ты чего нам подала?
— Аль не испробовали?
— Убери эту вонючую дрянь. Или Андрей за окно ее выльет.
— Такое добро за окно? — всполошился уже Андрей. — Э-эх, нет, лучше я вот…
И он так быстро налил в стакан, так молниеносно выпил, что Иван Павлович и глазом не успел моргнуть. А хозяйка от души была рада.
— Сколько за все? Самогон не в счет.
— Да ничего не надо. Разь я вас не признала? Обоих признала. И вот его, Андрея-валяльщика, признала. А как же! Лучше его валенок нет на базаре! И не ищи.
Андрей так и привскочил. Глаза блестели.
— Разь правда? — чуть не завопил он от гордости.
— Вон богородица порукой — не вру, — перекрестилась хозяйка. — Вот я и старалась угодить вам. Уж простите, дорогие гости. От сердца.
— Ну ладно, от сердца. Так и быть.
Иван Павлович направился к двери, за ним Андрей, все еще находясь в восторге и кивая головой хозяйке. За ними я, чуть охмелевший.
А сзади в чайной шумели, кричали, спорили, пили самогон.
Нет, не зря мы сюда заглянули. Совсем не зря.
Снова тянутся поля нашей степной губернии. Снова овраги, долки, впадины. Лишь изредка встретится лес, да и то мелкий — не отличишь от кустарника. А где нет леса, там нет и влаги; тощие реки быстро мелеют. Солнце их сушит, ветер выдувает, и редко встретишь плотину. Разве только там, где пригнездилась невзрачная водяная мельница, словно ласточкино гнездо.
Тяжко жить в такой безлесной и безводной местности. Жарким летом во время жнитва негде голову приклонить, негде отдохнуть. А воду бери с собой в жбане, в бочонке.
Вода теплая, пахнет деревом, плохо утоляет жажду.
Только и спасения, что в тени, под телегой между колесами. А то поднимешь оглобли, свяжешь их вожжами, подопрешь дугою, а сверху набросишь полог… Вот и тень.
Земля — густой чернозем. В хороший год, с дождями вовремя, только собирай урожай. Но если подует жестокий суховей, черт его знает откуда, от Каспийского моря, с азиатских пустынь, — подует порывисто, со зловещим жаром, даже в ушах звенит, и сыплется тебе в лицо тончайшая, не видимая глазом пыль. Пыль даже солнце заслоняет. Оно становится красным, кроваво-багровым. И печет и давит на тебя, и ты задыхаешься и не знаешь, где спрятаться.
На глазах сохнут листья, желтея безо времени, сохнет, сжигаемый пылью, тучный колос и все туже сжимается, и постепенно умирает зерно. Подует ветер, и осыпается иссохшее зерно на землю, нужное разве птицам.
Трескается земля, словно прося помощи у человека; еще недавно густая рожь ломается, овес садится «в клетку», вкривь и вкось, шумливое просо, еще не налившись зерном, звенит своими широкими, уже побуревшими листьями.
Не поют жаворонки, молчат перепела, ошалело мечутся грачи и падают, истомленные, где-нибудь в тени под высокой межой. Лови их в это время голыми руками!
А в небе ни тучки, ни облачка. Лишь иногда в самой выси, кажется, под каким-то несуществующим небом стоят перистые, скучные обрывки облаков.
Ходят люди по полям с хоругвями, иконами, служат молебны в овраге у ключевого родника, купаются в проточных ручьях, обливают друг друга, молятся, охают, призывают всемогущего, чтобы дал дождь, ставят свечи Илье-пророку, ждут — не наплывут ли тучи. Но туч по-прежнему нет, и дождя нет. Засуха. Голод идет.
Земля, мать-кормилица, изнемогла от жары, она не в силах дать хлеб, она сама жаждет влаги и пищи. Она голодна. Весь навоз мужики извели на топливо. Сушат его или, смочив и взмесив, делают кизяки.
Выбирай любое: или зимой сиди без топлива в холодной, насквозь промерзшей избенке, или, не унавозив землю, голодай. Но и на унавоженной земле суховей сжигает урожай.
Нужны леса и леса. Нужны посадки.
Но где проводить эти посадки, если земля поделена и переделивается каждый год? И рискнут ли мужики отвести под лес участки земли? Попробуй поговори с ними!
Помещик — иное дело. У него своя земля и много ее. Он, помещик, может и пруды копать мужичьими руками, и плотины возводить, и родники ключевые расширять, и леса хвойные или дубовые сажать. Ухаживать за ними руками мужиков, возить воду из пруда и огородить от скотины.
Не под силу все это мужику ни скопом, ни в одиночку.
Но пруды-то прудить, плотины ставить, где течет хотя бы ручеек или впадина, овраг, куда стекает весенняя вода, — это бы могли мужики. И это делалось бы для скотины, для водопоя. В плохих прудах воды едва хватало до петрова дня, потом вода становилась желтой, мутной.
И, припекаемое солнцем, месиво твердело, словно глиняный пол, и на днище большого пруда подпаски уже играли в дубинки.
Обсаживать бы такие пруды ивняком, ветлами и всем, что быстро растет. И углублять такие пруды, чистить их, не жалеть силы.
А сколько запущенных колодцев! Нечищеных, с затхлой водой. Колодцы эти считаются «погаными», вода в них коричневая и кислая, годна лишь для тушения пожаров, да и то ее там бочки две-три.
«Да, так было. Будет ли дальше так?» — думал я, вглядываясь в далекие избы, расположенные на берегах оврага. Это Языково, деревня горшечников. У них есть пруд, он им необходим. Народ мастеровой, дружный, а живет грязно. Всюду глина, сажа. Печи для обжига в избе или в овраге.
Будет ли народ и впредь так жить, ночевать в избе вместе со скотиной или начнет человеческую жизнь? Надо полагать, придет иная жизнь. И если не это поколение, то следующее, которое вырастет при Советской власти, поймет свои интересы. Все будет зависеть от Советской власти, если она укрепится, если она разобьет врагов и возьмется за то, ради чего боролись трудовые люди.
Это не пустая мечта. Настанет время, когда все мужики не только артельно будут строить мосты, прудить пруды на больших и малых реках, но когда и землю объединят и на ней работать начнут тоже артельно, «каждый за всех, и все за одного». Как это получится, еще неизвестно, только обязательно получится. Земля народная, власть народная.
Исчезнут зависть друг к другу, злоба соседа к соседу, ругань из-за борозды на огороде, драки за кусок земли, за украденный сноп и бабьи свары из-за кур.
Не мечта это, а близкий день. Образование для всех уже открыто. Есть и бесплатное лечение. И артели кое- где появились, организованные комитетами бедноты. Стало быть, это не пустые мечты.
Так думал я, приближаясь к городу Инбару.
Солнце шло на закат.
Навстречу из-под горизонта медленно поднимались пышные облака. Верхняя кромка их окрасилась в пурпурово-огненный цвет.
В воздухе тихо, прохладно, спокойно. И на душе так хорошо. Ехал бы и ехал без конца. Мысли текут беспорядочно, переходят одна от другой, не имея конца и начала.
Уже появились ранние звезды. Высоко на горизонте, проводив солнце, ярко мерцает вечерняя звезда, звезда пастухов. Утром она встречает их со стадом при выгоне из села в поле, вечером со стадом же провожает домой.
Любимая, знакомая, чудесная звезда, красавица неба!
Иван Павлович сидел рядом с Андреем. Неугомонный Андрей о чем-то расспрашивал моего друга, а тот нехотя бурчал ему в ответ.
Андрей крутил головой, смеялся. Хмель с него далеко еще не сошел, и был Андрей в том состоянии, когда хотелось говорить и говорить. Словом, старина пребывал в самом веселом расположении духа. Он даже пытался запеть «Шумел, горел пожар московский», но взял слишком высоко, и с пожаром ничего не получилось — потух.
