С двух сторон навалились на него.
— Руби! — послышался озверелый крик.
— Стой! Живым приказано… — прохрипел кто-то у самого уха, стискивая Аниське руки.
Удар чем-то тяжелым в затылок оглушил Аниську.
Очнулся он, когда его тащили по улице. Двое милиционеров-казаков поддерживали грузное тело. Третий шел сзади и размеренно, через каждые три шага, ударял прикладом в спину.
На залитый кровью лоб падали отрадно освежающие капли дождя. Аниська раскрывал рот и жадно хватал их, чтобы утолить жажду. После каждого удара он только молча скрипел зубами.
— Стойте! Куда вы меня?! — сплевывая кровь, спросил Аниська.
— Иди, знай! — подтолкнул прикладом в спину казак.
Пошатываясь, Аниська всмотрелся в лицо милиционера, неумело сжимавшего его правую руку, и узнал Ивана Журкина.
— А-а, Иван Васильевич… Здорово… — насмешливо проговорил Аниська. — Вот до чего ты дослужился!
Журкин сердито засопел:
— Помалкуй!
И вдруг, деланно повысив голос, закричал:
— Иди, иди, хамлюга!
Но тут же, когда шедший сзади казак хотел ударить Аниську прикладом, он ловко удержал его руку.
— Господин есаул не приказал. Сказано — всем хутором на сходе пороть будем.
Аниську втолкнули в зловонную камеру, в которой час назад сидели кордонники.
Подталкивая его в спину, Иван Журкин наклонился к его уху, шепнул:
— Ты не бойся. Я это так шумлю, для блезиру. Мы тебя освободим.
Но в эту минуту второй конвоир изловчился в последний раз и ударом приклада в голову снова лишил Аниську сознания.
26
Резкая струя ветра врывалась в незастекленное окно кордегардии. Аниська застонал, подполз к окну, прижался лицом к решетке. Холодное дуновение утра освежило его распухшее лицо.
Жадно вдыхая солоноватый морской ветер, медленно приходил в себя. Тупая боль терзала спину.
Над камышовыми кровлями хат ярко румянилось небо; похожие на больших огненных птиц, летели на север клочья облаков.
Светало.
Мысли Аниськи прояснились. Беспокойство охватило его: где товарищи? Удалось ли им убежать из хутора?
Он то подходил к решетке, хватал, ее руками, пробуя согнуть ржавые прутья, то, прихрамывая, ходил из угла в угол. Когда руки его цеплялись за решетку, часовой, угрюмый рыжебородый казак-старовер, спокойно и деловито бил его прикладом по пальцам.
В полдень Аниську отвели в гражданский комитет, где производила следствие о мятеже приехавшая из города комиссия.
В низкой, чисто прибранной комнате за двумя сдвинутыми столами сидели присяжный поверенный Карякин и два следователя. Важно развалившись на стуле, положив на эфес шашки затянутые в белые перчатки руки, есаул Миронов рассказывал членам комиссии о том, как он привел к повиновению непокорных казаков. Вежливым басовитым хохотком поддерживал его Дмитрий Автономов. У печки, по-солдатски опустив руки, почтительно и неуклюже сутулился председатель гражданского комитета.
При появлении Аниськи все замолчали.
Карякин пригласил его сесть.
— Будьте любезны… Я попрошу вас удалиться на время, — вежливо обратился следователь к Миронову и Автономову.
Есаул и подхорунжий вышли из хаты.
Чиновник в золотом пенсне быстро записывал ответы Аниськи, неодобрительно мыча что-то сквозь зубы.
— Расскажите, Карнаухов, об обстоятельствах, которые предшествовали столкновению рыболовной команды с рыбаками хутора Мержановского, — сказал следователь.
— А зачем это вам? — спросил Аниська.
— Это нужно для суда, — невозмутимо вежливо пояснил член комиссии.
Аниська молчал, нагнув голову.
— Вы не желаете отвечать? — спросил следователь.
— Не желаю. Я не верю вашему суду.
— Очень Нехорошо. Очень, — промямлил следователь.
Аниську увели.
Павла Чекусова, Панфила Шкоркин а и Онуфренко вечером того же дня под строгим конвоем увезли в Ростов. Об этом ничего не знал Аниська. Он попрежнему томился в своей одиночке.
На ночь часовым был поставлен Иван Журкин. Оставшись один, он воровато осмотрелся вокруг, подошел к окну, быстро прошептал:
— Мотай на ус, что скажу тебе. Нонче в полночь я сменяюсь и дверь оставлю не запертой. А когда вступит в дежурство Семка Бычков, зверюга, ты подожди, покуда он от хаты отойдет, а потом полегонечку и выскочишь. Беги прямо, к морю через левады, там уже хлопцы с дубом будут ожидать..
Аниська через решетку пожал руку Журкина.
— А кто такие хлопцы, чтоб не нарваться мне?
— Пантелей Кобчик, Голубь да Чеборцов…
— Разве их не забрал Миронов?
— Каким-то манером спаслись. Ловкая ватажка.
Аниська благодарно смотрел на Журкина. Во дворе никого не было. Надвигались сумерки. Хотелось поговорить, развеять тоску.
Журкин протянул через решетку пачку с махоркой, усмехаясь, прогнусавил:
— Возьми, закури. Теперь я на табак разбогател. Есаул Миронов за то, что тебя сторожу, сразу пять осьмушек махорки подарил.
Аниська свернул цыгарку толщиной в палец, закурил, жадно и глубоко затягиваясь.
— Отсыпь себе, — милостиво разрешил Журкин. — Ночью пососешь. Все не так скучно будет. Вот спички. На.
Аниська засовывал в карман табак, обрывки газетной, бумаги, спички.
— Ты бы, Иван Васильевич, Липу как-нибудь известил, а? — попросил он. — Она у Приймы, знаешь… Чтобы, к тому времени, когда я к морю выйду, там была.
— Это можно, — кивнул головой Журкин.
В полночь его сменил рыжий казак.
Аниська подождал, пока часовой зайдет за угол, осторожно нажал на дверь. Дверь отворилась с легким скрипом.
Аниська затаил дыхание и, полный отчаянной решимости, выскользнул прямо в сени.
Теперь нужно было перебежать через двор, это было самое трудное.
И опять, прижавшись к стене, Аниська ждал, когда часовой отойдет за угол. Часовой остановился, сердито сплюнул и повернул обратно. Аниська, быстрой тенью перемахнул через двор, исчез за изгородью левады.
Он бежал, не чувствуя боли в ноге. Ни одного звука погони не было слышно.
Вот и море!
Аниська птицей слетел с горы. Впереди кто-то негромко свистнул. Аниська громадными прыжками достиг берега и увидел в ночной мгле острый парус дуба.
Аниську подхватили дружные руки, засунули под корму, накрыли сверху пахнущими смолой сетями. Липа помогала Максиму Чеборцову отпихнуться веслом от берега. Ударили веслами три пары гребцов…
1
Отошло лето, от шелестел золотым листопадом сухой и ветренный сентябрь. Небо все чаще одевалось тучами. Подолгу моросил мелкий обложной дождь. Длиннее и глуше становились черные, тревожные ночи.
По утрам выходила Федора Карнаухова во двор, стоя у калитки, подолгу смотрела в задернутое осенней мглой займище.
Все заметнее пустела ее жизнь. Хата, построенная Егором тридцать лет назад, все глубже врастала в землю, маленький окна почти касались земли. Камышовая крыша во многих местах прогнила и провалилась; напрасно Федора старалась прикрыть ее новыми пучками камыша. Стропила подгнили, подломились, слабо прикрепленный камыш смахивало ветром.
Некому было теперь чинить хату. Со времени мятежа Аниська не показывался в хуторе. Носились слухи, будто бы он тайно живет в городе. Другие говорили, что ушел с Липой в рыбачьи ватаги на Каспий. Третьи уверяли, что потонул в море в шторм, спасаясь от есаула Миронова.
В церкви Федора молилась о сыне, как об умершем, но когда говорили ей, что Аниська жив, она верила и этому.
Случай убедил ее, что Аниська и в самом деле жив и может навестить ее с минуты на минуту. Однажды жену Панфила Шкоркина, Ефросинью, вызвали к атаману и вручили письмо. В письме сообщалось, что Панфил пятый месяц сидит в новочеркасской тюрьме.
В тот же день Ефросинья выехала в Новочеркасск и там виделась с мужем. Вернулась домой странно молчаливая и как бы напуганная чем-то. На вопросы хуторских баб отвечала невнятно, дрожа тонкими сухими губами. А Федоре таинственно топотом сообщила, что видела в городе Аниську.
Просил он передать матери поклон и никому не рассказывать о нечаянной встрече.
С этого времени надежда на свидание с сыном укрепилась в душе Федоры.
Бурное время с небывалой быстротой перемещало людей. Уехал в Новочеркасск под знамена генерала Каледина Дмитрий Автономов. Емелька Шарапов подался в Ахтари, потом неожиданно появился в хуторе, осунувшийся, злой. Из облезлой шапчонки его торчали клочья ваты, пиджак пестрел рыжими заплатами, но попрежнему бойко бегал Емелька по промыслам, снаряжал пиратский дуб для заезда в заповедные воды. Но люди плохо сдавались на его уговоры. Все заметнее редели его ватаги, и к осени надолго поник у берега черный парус пиратского дуба, а сам Емелька недели две гулял в Таганроге, пропивая с прасолами последнюю воровскую долю.
