Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 180
Композитор не мог понять: это кризис или финал? Он ни с кем не говорил о своих сомнениях, но сам думал постоянно. И у него было состояние, какое бывает у людей, сидящих в очереди к онкологу. «Да» или «нет». «Жизнь» или «смерть». И сейчас, стоя на берегу, он думал о том же, пока не отвлекся на спину. Спина возникла на фоне моря как некий символ спасения. Ибо известно: красота и женщина спасут мир.
Антипова тем временем набросила махровый халат и пошла мимо него как ни в чем не бывало. Как будто не имела к своей спине никакого отношения.
– Доброе утро, – поздоровался композитор, зацепил словом, стараясь как-то задержать ее своим приветствием. – Как дела?
Можно искренне сознаться: «Дела как сажа бела». Можно сказать: «Плохо». Но что это изменит. Антипова ответила:
– Спасибо, – поблагодарила за внимание.
– Вы в каких отношениях с Казанцевым? – неожиданно спросил композитор.
Казанцев был большим музыкантским генералом, руководил всей музыкой страны.
– Ни в каких, – удивилась Антипова. Она танцевала под музыку Чайковского, Бизе. Ими Казанцев не руководил.
– Значит, в хороших?
Композитор рассчитал: никакие отношения – это не плохие. А не плохие – значит, хорошие.
– А в чем дело? – не поняла Антипова.
– Он сегодня к нам зайдет. С женой. В шесть часов. Приходите и вы.
– А зачем? – удивилась Антипова.
– Посидим. Выпьем коньячку.
От коньячка на другой день будет болеть голова. День вылетит. За два часа сомнительного удовольствия с двумя семейными парами придется выбросить день. Антипова установила закономерность – за все надо платить той же ценой: за хмель – похмельем, за хорошую фигуру – бездетностью, за труд балерины – возрастной выбраковкой. И еще неизвестно, стоит ли цена того, за что заплачено. Не переплатила ли.
– Я за вами зайду, – пообещал композитор. – Какая у вас комната?
– Шестнадцатая, – ответила Антипова, припертая вопросом к стенке.
Ей не хотелось быть связанной словом, ожиданием. Душа жаждала свободы и покоя, как у Лермонтова. На тумбочке возле кровати лежал Николай Васильевич Гоголь, которого не перечитывала после школы. Хорошо бы перечитать всю классику. Когда же и читать, как не на пенсии.
Антипова постановила для себя не ходить в ненужные гости. Но в пять часов, когда остался час до события, – вдруг передумала. Захотелось чего-то еще, кроме моря, книг и одиночества. Накраситься, одеться в смелое платье с голой спиной и бантом на талии. Прийти – не важно куда – и сидеть – не важно с кем – пить и плыть, и слушать пустые речи. Это ведь не важно: о чем говорят, кто говорит. Важно, что она не одна и жизнь продолжается. Это ведь лучше, чем висеть на крючке или в двухтысячный раз варить в себе обиды, напоминающие вкусом едкое мыло.
Антипова подошла к зеркалу. Морской ветер натянул ее лицо на скулы, позолотил загаром. Антипова выглядела на двадцать семь, и если не знать, что она брошенка на пенсии, – никому это и в голову не придет. Главное – ничего не объяснять. Объясняются виноватые. А она – в чем виновата? Что ей тридцать семь? Но дальше будет еще хуже. Дальше будет пятьдесят. И шестьдесят, что тоже хорошо. Старость – это плата за жизнь.
Антипова смотрела на себя в зеркало и представляла, как внутренне ахнут мужья и внутренне крякнут жены. И в этот момент раздался стук в дверь.
Антипова распахнула дверь резко и настежь и предстала в такой грозной красе, что композитор отпрянул, будто его осветили фарами.
Потом проморгался и сказал:
– Знаете, ничего не получилось… Пришло так много народу…
– И что? – не поняла Антипова.
Композитор мученически молчал.
– Некуда сесть? – подсказала Антипова.
– Да, да, вот именно… Некуда сесть, – оживился композитор.
Значит, Антипову не пускают потому, что все посадочные места заняты, как в самолете. Но она понимала: дело не в этом. Свободные места были. В крайнем случае можно сесть и на подоконник, и на пол. В тесноте, да не в обиде. Дело в другом: пришел Казанцев с женой. Без оравы. Композитор радостно сообщил: «А я тут нашу соседку пригласил. Балерину. Очень милая женщина».
«Знаете что, давайте посидим без посторонних, – попросила жена Казанцева, дама второй степени ожирения. – Мы так устали от людей. На черта нам чужие?»
Казанцев молчал, и это молчание было как резолюция: отменить.
Композитор поплелся виноватым псом и сейчас стоял и врал. Вообще композитор был страшненький, но красивый. Энергия таланта шла от его лица, как тепловая энергия. Но сейчас, в данную минуту, от него исходила унизительная вибрация, как от виноватой собаки. И, как собаку, его хотелось отодвинуть ногой.
Антипова закрыла дверь, отсекая себя от вранья.
«Жлобы, – подумала она. – Буржуазия…»
Если бы она была при ДЕЛЕ или при МУЖЕ, с ней не посмели бы так обойтись. Она почувствовала себя ящиком, который выбросили на помойку, несмотря на яркие наклейки.
Антипова не понимала, что теперь делать со своим красивым платьем, нарядным лицом. Потом понесла все это в столовую. Близилось время ужина.
В столовой на нее устремились многие пары глаз, посылая в пространство разнообразно заряженные лучи. В воздухе, как пылинки, струились частички зависти, восхищения, желания, пустого любопытства и любопытства со знаком «плюс» и со знаком «вопрос».
Антипова чувствовала их на своей коже как уколы циркулярного душа, который лечит и бодрит. Все же она была балерина, привыкла поражать.
Кормили как всегда. В гостях у композитора было бы вкуснее.
Антипова вышла из столовой и тут же увидела композитора. Похоже, он ее караулил. Может быть, достал в соседнем номере еще один стул и обеспечил для Антиповой посадочное место. И теперь зашел за ней и ждет. Но композитор просто стоял и смотрел с несчастным видом.
– Ну что, выпили коньяку? – беспечно спросила Антипова.
– А… рюмка в горло не идет, – сознался композитор. – Но кто ж знал, что они приведут с собой ораву…
Значит, он подошел во второй раз сказать, что ей нет места на празднике избранных.
– Да ладно врать, – спокойно сказала Антипова. – Не было никакой оравы.
Глаза композитора расширились в мистическом ужасе, как будто он увидел привидение.
– Хотите скажу, как было? – предложила Антипова. – Пришел Казанцев с женой. Вдвоем. И сказал: «Посидим без посторонних. На черта нам чужие».
– «На черта нам чужие» не было. Просто «посидим без посторонних».
Помолчали. Антипова в третий раз сглотнула унижение.
– А что я мог сделать? – спросил композитор.
– Не приглашать. Или настоять на приглашении, если вы мужчина, конечно.
Композитор понимал, что она права, но хотел сочувствия и прощения, как подросток. Вернее, переросток.
Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 180
