Я успел по дороге рассмотреть в глубине двора несколько явно жилых и несколько построек хозяйственного назначения. Там же в глубине, возле забора стояли три легковые машины, начинало смеркаться, я не разглядел марку машин. Жилые постройки были такие же коттеджи, как и этот по ступенькам которого мы поднялись; да, я забыл сказать о трубе, что возвышалась над забором – это была котельная. В прихожей меня попросили разуться и дали шлепанцы, «как дома, заметил я». «Это – мой дом, это у нас такое правило, кто стоит на страже, тот и кормит путников, которые попросятся …» Последнее, что я запомнил перед входом в дом – желтая звезда яркая и обязательно тревожная, горела в синем ночном небе, уже стемнело.
На стене прихожей висел плакат «Принцип существования государства – насильственная жизнь». Я молчал, я гость, я автостопист, я исследователь. Вопросы мучили меня, цыгане – хорошо, примерно ясно, как они кормятся, но почему община, ну ладно, община это, в целом, понятно, но почему так же далеко от цивилизации? По каким правилам они живут, может быть они цыгане только внешне, а сами и законы их отличны от цыганских законов мифической страны Цыгании? Дальше больше, оказалось, что я еще должен выслушивать его бред, правда, было чем развлечь взгляд. Меня усадили в комнате наподобие столовой, однако, вокруг не обращая на нас внимания, ходили и жили своей повседневной жизнью люди, причем настолько не обращали внимания на нас и друг на друга, что бывшие здесь женщины и мужчины, были из-за ночной духоты полуголыми, а вот прошла полудевушка-полуженщина в одном полотенце небрежно повязанном вокруг бедер, ее круглые твердые груди таинственно мерцали в свете свечей в канделябрах, маслянистые соски притягивали взгляд, влекли за собой тело и душу. Я не дослушал монолог этого сумасшедшего стражника.
Никто не думает о судьбах мира, думают только о собственных штанах, деньгах, дорожат личными ощущениями, боятся остаться в накладе. Люди государства готовы убить всякого, кто помешает выполнить им их функции власти.
Дальнейшее я помню плохо или хорошо. Я пошел вслед потекшему из комнаты маслу грудей, всюду стояли канделябры, мы прошли анфиладу комнат, затем полудевушка по дороге сбросила полотенце. Ах… Я прыгнул вперед, обхватил ее сзади за живот, согнул пополам и поставил на колени, дальше я совершил акт, жажда и сладострастие смешались воедино в моем ощущении этой ночной фурии, она ни разу не повернула ко мне лица, только по ее дыханию и дрожи я понял ее волнение и неизъяснимое наслаждение, судорогой пробегавшее по всем ее членам. Что говорить, я был не в себе, я любил ее с силой, которой не знал в себе прежде, любил ее так, как бы мог умирать или рождаться, я старался раствориться в ней, она хотела принять меня всего. Круглые бедра, упругая влажная кожа, кожа казалось расползающаяся под ладонями. Да, это была самка, о которой я может быть мечтал в той будничной жизни, став автостопистом я осуществил эту мечту. Я держал свои руки на бедрах мечты, ласкал и возбуждался взглядом на ягодицах мечты.
Неожиданно подумалось, о, черт, они все здесь просто трусы и эта баба и тот мужик болтливый, и весь этот добровольный острог, только порождение идеи трусости, а чем еще можно объяснить жизнь, которая изолирована, жизнь, которой нет названия в реальной жизни буден. Да и будни ли это, когда мечту можно подержать за ягодицы, нет. Довольно с меня одной мечты, осуществленной в этом кошмарном доме. Мечту всегда ищешь и дожидаешься ее явления, но осуществление ее таким будничным способом отвратительно, хочется уже бежать от подобной мечты. Что для этого нужно, ведь жить с неосуществленной мечтой невозможно, значит рано или поздно придется осуществить, но так как такое ее осуществление противно, значит нужно отказаться от мечты, требующей подобного осуществления. Как это хорошо, когда есть не только творческая воля; убираться отсюда надо подобру поздорову, пока не все мечты еще исполнились, одного лишь помянутого осуществления хватит надолго. Прочь, на дорогу, пересплю на опавшей хвое. Есть свитер и пара глотков ликера во фляжке.
Мечта вышла меня провожать, между ляжек болело.
– А это, что за старуха?
– А – этостерва по имени мать.
Стерва стояла на коленях и молилась желтой звезде, молилась она молча, во рту дымилась трубка. Захотелось покурить, мечта будто прочла мои мысли, на ходу работая полотенцем, что захватила в доме, подошла к матери уже с повязкой на бедрах, но грудь, ах, грудь, грудь светилась внутренним живым огнем, она фосфоресцировала, если есть черный фосфор, то грудь была черным фосфором. Мечта шепнула на ухо матери, затем кивнула головой и ушла в дом напротив, вернулась с трубкой и мешочком табака. Отчего эти подарки, почему так любезно, подумалось, но скорее захотелось наружу за ворота. Пока шли к воротам, я еще несколько раз хотел мечту; о страшная ночь, она была похотлива и сладострастна, и она хотела вновь и вновь, она привыкла ко мне, странно, но я сделал ее женщиной. Я не видел таких цыганок, конечно, сейчас их нет, среди них попадаются даже русские, разные лица и национальности, ведь цыганство – это образ жизни, а не народность, впрочем, что может быть легче, чем стать цыганами, но что может быть труднее, чем остаться ими.
– Согласен ли стать цыганом?
– Нет.
К утру мы подошли к воротам, еще раз я повернул ее к себе спиной, поставил на колени и последние силы остались в этом чертовом тельце. Я не вышел, я выполз из ворот, дотащился до кювета и уснул. Я спал до полудня. А когда проснулся, рядом спала цыганка, она была в красном платье, а глаз я вчера не разглядел, и сейчас глаза были закрыты. Попахивало дымком. Что же мне нужно, я не знаю, что мне надо, а если знаю, то я не уверен, что это нужно будет большинству людей, а потому буду делать то, что хотят люди вокруг меня, потому что большинству людей не всегда удается сказать о том, что им хочется, у меня может получиться помочь им в этом. Я тронул мечту за плечо, она пошевелилась, потянулась и приоткрыла глаза. Это – уже не мечта, это моя женщина, вероятно, я скоро узнаю все о ней, я узнаю, как она ест, спит, любит, как она любит меня, какой у нее характер, как она ходит. Какие у нее глаза? А глаза водянистые. Нельзя гнаться за мечтой, вот она какая, когда в руках и уже осуществленная. Провались мечта, не до тебя. Цыганка исчезла, осталась лишь примятая трава и боль в паху, и ворота остались.
Солнце встало в зенит, хотелось пить и есть, ехать хотелось. Я же автостопист. Одна мечта преодолена, дальше, на преодоление всех мечтаний, мечты так мешают в жизни, от них нет никакого спасу, а при воплощении они оказываются с водянистыми глазами. Отказаться бы совсем от всяких мечтаний, от всяких желаний устремленных в будущее, то будущее которое мы строим во снах и рассказах, в болтовне с близкими, в плаксивости и в нежности, в страданиях и в тоске, которой не место в жизни, но как же без всего без этого. Пока не знаю, хочется и человеком остаться и быть деятелем великой мощи. Но почему всегда мечты о том, каким хочу быть? Я есть, я уже стал, ведь желание означает, что я уже стал, а дело за малым – быть.
Помню был день, когда я переезжал из Москвы в Орел на постоянное местожительство; я уже начал работать на телевидении, в отделе информации. Надо было получать багаж, где взять машину, где деньги? Я ехал по красному мосту (года четыре назад, когда красный мост ремонтировался рядом был наведен понтонный мост и это было очень экзотично и неожиданно) через Оку и подумал, а как бы хорошо написать новеллу о мужеубивице. Она зарубила мужа топором, затем разрубила на куски и часть сожгла, а часть закопала в саду.
Новелла начиналась бы так: «На дворе было темно и сумрачно, баба вышла во двор, обошла все его уголки, подошла к домику, в котором жили квартиранты, в домике тихо и темно. Баба обошла еще раз двор, проверила закрыта ли калитка. Через несколько минут она вытащила во двор мешок, огляделась еще раз, тихо прикрыла дверь, чтоб не скрипнула, тихонько крякнула и закинула мешок на спину: „Чертяка, тяжел…“. Из мешка текло мокро, черно и жутко, баба лишь чмокала языком и зачем-то пару раз облизала языком губы, ее шопот умирал во рту, даже в горле, кофточка расстегнулась, почти до пояса болтались ее груди, старые сморщенные, будто две тряпки выпали из кофточки и заплясали под мертвенным светом, будто обгоняя друг друга, сталкиваясь и извиваясь, цепляясь за ветки с потеками черной краски, что текла струйками из мешка, капая и капая. Баба была колдунья в душе, она подгадала под дождь это убийство, она была уверена, что под утро будет дождь и все следы смоет. Бочка, в которой она жгла куски мужа, стояла в подполе, она сожгла немного, все же боялась дыма, запаха дыма. Еще она боялась жены своего квартиранта, как потом окажется, не зря, жена обеспокоенная отсутствием мужа хозяйки, пойдет в милицию, хотел бы я присутствовать при том моменте, когда она будет выкладывать капитану, дежурному по отделению свое тревожное чувство и, что он ей ответит, как будет смотреть на нее, о чем спрашивать, что первое он предпримет, когда поймет, о чем она ему рассказала, хотел бы я знать, как он держит руки в тот момент, когда она произносит роковое слово. Затем я сказал себе».
