~~~
Магия денег…
Карл Маркс «Капитал»
13 марта
«Париж стоит мессы!» — сказал Генрих III или IV (в любом случае, больше четырех не было). А Незнаюкакой-город не стоит и ломаного гроша.
И я могу без конца повторять это, Дик, особенно когда завтракаю в постели, глядя в огромное окно своей комнаты на раскинувшиеся у подножия мэрии рабочие кварталы этого чертова захолустья и на белый цилиндр в форме баночки йогурта — Центр этики и эстетики!
Мы «причалили» вчера из «столицы», куда «отчалили» два дня назад — два дня безумств (с Баб* и Бижу*) в «Крийоне», в наших апартаментах (синих) в «Ритце», у «Диора», «Шанель», «Герпеса», на которые я устроила настоящий налет, у «Люка-Картона», «Ле Дюка» (марокканский ресторан, где я обнаружила икру — иранскую!), в «Тур д'Аржан», у «Кастеля», «Режины». Поскольку у меня не было времени увидеться со всеми отдельно, я затащила в этот праздничный водоворот Баб и Бижу (которых представила Баб* и Бижу*), мамашу, папу, отчима, свою младшую сестру Пусетт, которая не могла прийти в себя от такой роскоши, и даже Глуглу (в пластиковом пакете с водой — у меня сердце разорвалось бы, если бы я не взяла ее в нашу компанию!). Я не захотела встречаться ни с СС, ни с ЖДД (учитывая, какую невероятную сумму я задолжала за аренду, мне пришлось бы месяц оказывать ему сексуальные услуги). Я позволила себе роскошь прокатиться в метро между станциями Елисейские поля и Шатле. Бомжам, которые стали вымогать у меня деньги (180 франков — цена возросла в два раза!), я преподнесла урок политической морали: вместо того чтобы попрошайничать, восстаньте! Запишитесь в профсоюзы! Объединитесь! Устройте забастовку!
Несколько часов спустя, когда я сидела у «Ледуайена» перед тарелкой датской икры — на этот раз не копченой, — я рассказала об этом мэру. Опустошив бокал шампанского, он заверил меня, что при социализме, который наступит в будущем, все будет абсолютно бесплатным, включая бомжей.
Мы много выпили. Вначале в ресторане, затем в наших королевских апартаментах в «Крийоне» (из окна вдали виднелась освещенная в ночи Эйфелева башня, а рядом Палата путан[34], тоже освещенная. Это было так же красиво, как на открытке Джефа Куна). А как мэр дергался между моими точеными бедрами (пока Баб* и Бижу* смотрели на нас)! Он с ума сходит от любви! На рассвете, когда я взглянула на пол и увидела посреди разбросанной одежды, плавок, чулок, подвязок несколько пустых бутылок шампанского, у меня защемило сердце: на этикетке было написано «Пайпер-Хейдсик».
— Какой кошмар! Вдова Клико изменила имя! — воскликнула я.
— Наверное, она снова вышла замуж! — издевательским тоном заметили Баб* и Бижу*.
Теперь я уверена, что они мне завидуют.
Мы должны были пробыть в Париже четыре дня, но остались всего лишь на два из-за новой истории с шампанским. Посреди завтрака нам позвонил из мэрии обезумевший Жан-Поль и сказал, что в воздухе Незнаюкакогогорода пахнет мятежом; мятежом — и дело очень серьезно, — касающимся как рабочих, так и большинства именитых граждан и даже нескольких муниципальных советников. Аборигены, получив последние счета на оплату воды (последствия нового контракта, заключенного с СЖЕ), страшно возмутились. Вода, которая и так стоила безумно дорого, теперь стала просто золотой. Так дальше не могло продолжаться. Четыре тысячи человек собрались на митинг под окнами мэрии.
Перефразируя Марию-Антуанетту, жену Людовика (кажется, номер XVI), мэр воскликнул в трубку:
— Если они не хотят нашей воды, пусть пьют шампанское!
Но это была всего лишь шутка, так как нам срочно пришлось вылететь в Незнаюкакойгород на первом же утреннем вертолете. Приближались муниципальные выборы. Тут было не до шуток.
Arrivederci, Париж!
Adios, good bye, до скорого!
Внешний вид всегда выдаст вульгарность…
Макиавелли «Государь»
30 марта (через семнадцать дней…)
Восстание было подавлено без особых проблем. Но пришлось задействовать огромные средства: сеанс загара для 2 693 человек, включая муниципальных советников, персонал мэрии, именитых граждан, служащих профсоюза, судей, прокуроров, функционеров Счетной палаты, таможенников, налоговиков, министров и прочих.
Двадцать лагерей отдыха под руководством двадцати гидов (включая Баб* и Бижу*) приняли весь этот высший свет в двадцати странах Африки. Я попросила послать меня в «Мамунию», но мэр захотел, чтобы я отправилась к одному из его близких друзей Ябону I — императору Народной исламской республики Руанда. Кроме того, мне снова поручили — параллельно — новую сверхсекретную миссию. Речь шла о том, чтобы под прикрытием одной кинематографической швейцарской «фирмы-экрана» «Танки без границ» продать императору сто пятьдесят танков, необходимых для съемок дорогостоящей эпопеи, рассказывающей о героическом сопротивлении руандского народа против западного империализма.
Император оказался совершенно очаровательным чернокожим мужчиной. В то время как мои компаньоны отправились загорать на великолепные пляжи его живописной страны в компании хорошеньких аборигенок, — тоже чернокожих, в отличие от французских аборигенок, — он принял меня в своем дворце, где мы смогли приятно поговорить. Но когда разговор зашел о контракте, его тон изменился. В вопросах бизнеса он оказался крепким орешком и стал торговаться за каждый танк, за каждую деталь, за каждый болт, за каждую гусеницу, поскольку не находил их достаточно дорогими. Тем не менее мы ему вдули старые полубитые подержанные машины в два раза дороже по сравнению с новыми на парижском танковом рынке. Однако он был не удовлетворен и даже хотел утроить, учетверить цену! «Нет такой вещи, которая была бы слишком дорога для казны руандского государства!» — по-императорски восклицал он. Из чего я поняла, что руандский социализм это вам не опереточный социализм.
Чтобы не слишком переусердствовать, мы просто утроили ставку. В конце концов цена за подержанные танки не сильно превысила цену за десять «роллсов», только что вышедших с завода. Разница между нормальной продажной ценой и той, к которой мы пришли, что на деловом языке, который я начала узнавать, в Исламской республике Руанда называется «подмазка» или, «барашек в бумажке», будет частично перечислена на цюрихский счет «Милосердие каждому» (благотворительная ассоциация помощи швейцарским сиротам, которую поддерживает Ябон I), а остальная часть — на мое имя, как основательницы фонда «Дети-страдальцы всего мира». Необычайная щедрость руандских налогоплательщиков, хотя и крайне бедных, по отношению к обездоленным швейцарским детям меня по-настоящему растрогала. И я говорю это не потому, что они черные…
— Мне рассчитаться с вами натурой или наличными? — спросил император.
— Натурой? — удивилась я.
Он приказал принести чемодан «Ревиллон» и показал мне его содержимое: внутри лежал белый нюхательный табак, точно такой же, как у мэра.
— Так мы ведем расчеты с мэрией Козаностра-сити в Сицилии, — объяснил он. — Это такие же деньги, как и другие, но занимают меньше места.
Я сказала, что мне нужны панамские деньги, то есть доллары, во всяком случае так меня инструктировал мэр. Он заверил, что передаст всё в дипломатическом чемодане «Виттон».
Как и было условлено, в день моего отъезда Ябон I передал мне «чемоданы» — девяносто пять штук. Никаких проблем на таможне у меня не возникло.
Вся эта операция, Дик, заняла у меня в целом две недели. Как и в Панаме, здесь не было «Ритца» и я жила в «Софителе». «Софители» есть во всем мире, даже в Москве. И я думаю, не является ли «Софитель» социалистическим авангардом «Ритца»?..
Муниципальные советники и другие фрондёры Незнаюкакогогорода возвратились из отпуска отупевшими и загорелыми.
Я же была совершенно измотана. Меня гложет мысль, что лампы для загара были бы экономичнее.
А пока я гашу свою настольную лампу. Спокойной ночи, Дик!
Я хотел бы быть машиной…
Э. Уорхолл
1 апреля
«Я есть кто-то другой», — говорил другой. Так вот, я больше не я, Дик! Во время этого путешествия в Африку я отрастила волосы — чуть ниже плеч. Теперь они у меня пострижены «а-ля-гарсон» и снова приобрели свой красивый золотистый цвет. А та, другая, что в зеркале, осталась похожа на саму себя, то есть не на меня, — рыжеволосую, как и прежде, с расчлененной челкой…
Я обнаружила это сегодня утром в зеркале, когда чистила зубы пастой «Сигнал», той, что с полосками, как на произведениях Бюрена… Как же я была далеко от сущности бытия и познания опыта! Однако в глубине души я всегда знала, что отращу волосы и они снова приобретут свой естественный золотистый цвет; впрочем, в обычной повседневной жизни, в которую мы все «брошены», как говорил Хайдеггер, «взяты на борт» (Сартр), «проданы» (Лукач), я этого не осознавала. И потом я так привыкла к роже этой рыжеволосой, что, когда смотрелась в зеркало, не делала сопоставлений между нею… и мной!
