«То… товарищи, у меня каждое лето полное горло мокроты, бро… бронхит… вынужден отхаркивать… отпейте глоток…»
Старший из рабочих, с мягкими усами, с безразличным видом взял бутылку и сделал большой глоток, отпив из нее почти что четверть. Остальные глядели как зачарованные. Я пустил бутылку по кругу. Мне достались остатки. Я поклялся про себя, что, если закашляюсь, выброшусь из вагона и помру собачьей смертью… Однако мне удалось проглотить все, не поморщившись.
— Куда вы… мы… сейчас направляемся?
— К Христу за пазуху. Через Владивосток, — ухмыльнулся самый безобразный из них.
— Разъезжаете?
— Это зависит от того, — сказал старший, уже несколько приветливее, — это зависит от того, куда нас толкают и когда, и, конечно, от шлагбаума.
— Понимаете, товарищи, то, что приключилось там, на улице, это было как болезнь и, наверное, как-то связано с перегревом мозгов. Все происходило помимо моей воли. Наверное, немного поработать на сцепке-расцепке пошло бы мне на пользу. Вы заметили, что я насилу вытащил пробку?
— А ну заткнись, мы вроде бы поднимаемся! — крикнул один из рабочих, высунувшись из двери вагона. — Да, поднимаемся!
— Давно пора, — сказал безобразный. — Я думаю, мы не единственные.
Но мы таки были единственные… Я бросился к двери и выглянул наружу. Внизу были Торговая башня, пестрые ларьки и оживленная толчея. В этом не было никакого сомнения — мы поднимались. Морская чайка, пролетая мимо, повернула голову в нашу сторону. Мною овладел необъяснимый, победный восторг. Я сорвал с себя белую нейлоновую рубашку и галстук, связал их в узел и швырнул вслед чайке. На полпути между вагоном и башней узел развязался, и рубашка, колыхаясь, поплыла к рыбному ларьку; галстук голубым кормилом парил за ней и, опускаясь все ниже и ниже, в конце концов мягко накрыл собой двухкилограммового леща.
Когда мой брат Андрей решил жениться на Ирине, чтобы спасти свою душу от полного хаоса, ничто не могло заставить его переменить свое решение. Я даже не пытался. Я считаю, что, если мужчина почему-либо надумал жениться, пусть женится. Не надо отвращать его от этого. А если брак потерял вкус, пусть разводятся. Жалко детей, но человек живет не ради детей, а дети не ради родителей.
Об Ирине я помню немногое; она была веселая и богатая, это при нынешнем-то порядке вещей, и полагаю, что, по справедливости говоря, она смогла бы быть веселой и без богатства своего отца. Совсем смутно помню, как она выглядела: смуглая, коренастая, с короткой стрижкой под мальчика. Знаю, что она плавала, ходила под парусом, ездила верхом и играла в бадминтон. Раз в жизни я танцевал с нею. Она держала меня железной хваткой, возила, как куль с мукой, взад и вперед по полу танцзала и, бережно держа под руку, провела, как лоцман судно, к нашему столу. Со мной она была всегда приветлива, и я не редко испытывал угрызения совести, когда, не узнав ее на улице, не поздоровавшись, проходил мимо.
Друзья Андрея качали головой, но свадьба была сыграна, и это была великолепная свадьба, ибо Ирина привыкла к роскошным пиршествам, а ее отец платил беспрекословно. Притом им была нужна церковная свадьба, или, вернее, синагогальная, ни о чем ином не могло быть и речи, надо было, чтобы и Бог получил свою долю счастья, надо было отблагодарить Бога за то, что двое еврейских детей обрели друг друга и община заполучит их детей. Из детей сделают сионистов, и сионисты отправятся заселять Землю отцов, ибо Земле отцов нужно еще больше поселенцев, ибо Земля отцов расширила свои пределы.
В день свадьбы Андрей встал с утра пораньше, поспешно облачился в заемный смокинг и громко отпускал шутки в том смысле, что для него холостяцкая жизнь и свобода скоро кончатся. Я с серьезным видом кивал и высказывал мысли в том же духе, Андрей нервничал и не мог завязать галстук. Я тоже не мог.
Галстук завязал отец, когда мы прибыли в такси к синагоге. Богатые родственники невесты с ухмылками грозным фронтом надвинулись на Андрея.
Когда мы поднялись по лестнице синагоги, дядя Лейб в шутку шепнул Андрею, что, если он устрашится женатой жизни и передумает, у него будет последняя возможность спастись, а именно: вскочить в его, Лейба, автомобиль и гнать прямиком на аэродром. При этом Лейб посверкал ключами от автомобиля Андрею в глаза. Андрей рассмеялся, но я заметил, что после этого в его движениях появились какая-то необычная угловатость, мелкие подергивания, как будто ему стоило немалых усилий совладать с собой и не поддаваться желанию повернуть к выходу. Неужели Андрей заколебался?
Во время церемонии венчания Андрей стоял прямой и негнущийся, словно балканский борец за свободу, посаженный на кол. Он был смертельно бледен, на лбу выступили капли пота.
Невеста рдела румянцем под вуалью. Отец переминался с ноги на ногу, угрюмо глядя на большой рот раввина Блау, бормочущий по-арамейски с венгерским акцентом. Мать невесты, закусив губу, со слезами на глазах смотрела то на Андрея, то на невесту. Я вздрогнул, когда раввин с шумом захлопнул молитвенник, бросил невидящий взор на молодых, затем поднял глаза на синий бархатный балдахин и сосредоточился на созерцании звезды Давида посредине.
С минуту он держал нас в напряжении, и Андрей уже повернулся было поцеловать суженую, как вдруг раввина прорвало:
— Роддныженикх… и невьеста! Роддныдружжья!
И в этом же духе, коверкая и сливая слова на венгерский манер, он произнес речь, и сказал нечто заковыристое: кольцо, которое Андрей наденет на палец невесте, можно-де сравнить с жизненным путем, который начинается с зачатия и кончается смертью, когда круг замыкается и человек, вышедший из праха земного, в прах возвращается. С другой стороны, кольцо символизирует странствия народа Израиля в период Рассеяния и Возвращение на родину. В-третьих, оно, конечно, символ супружеской верности, в-четвертых… Раввин выдержал паузу и подумал, что сказать о кольце в-четвертых.
— Ф-четфертых: кольцо символ Вселенной…
И он с гордостью посмотрел на отца невесты, который одобрительно кивнул, это необычайно вдохновило раввина, и он сказал, что Вселенная кругла, круглы все галактики, и солнца, и звезды, и планеты, и луны, и орбиты планет, и… и… и… кривая жизни и народ Израиля. А всех круглее Отец Небесный, Он средоточие всего…
— Твердая вера и углы скругляет, — шепнул я молодым.
Невеста нервно захихикала под фатой, Андрей толкнул меня локтем, пожилые люди с обиженным видом переглянулись.
После речи Андрей надел кольцо на палец невесте, поднял подвенечную вуаль и с видимой неловкостью поцеловал. Затем Андрей и невеста выпили вина из одной рюмки, после чего кто-то поставил на пол перед Андреем рюмку, завернутую в платок. Андрей со всей силой наступил на нее, и, когда рюмка в платке хрустнула, присутствующие с радостными возгласами захлопали в ладоши: обряд раздавливания рюмки якобы дает знать, что мужчина в доме хозяин. Однако существует и другое его толкование: будто бы этот жест напоминает о разрушении Второго храма, который сожгли римляне, так что поводом кричать «ура» он служить не должен.
Как только церемонии закончились, Андрей стал рассеянным и отвечал на вопросы невпопад, когда его, к примеру, спрашивали, как он себя чувствует и давно ли знаком с невестой.
Свадебный обед состоялся в доме невесты. Вокруг стола с разгоревшимися глазами толпилось с полсотни гостей и шапочных знакомых. Андрей с угрюмым видом сидел рядом с невестой, рядом с Андреем посадили раввина Блау, а рядом с Блау госпожу Блау, также родом из Венгрии. У нее были угловатые черты лица, широкий рот, и она походила на Густава Малера, но, несмотря на это, была красивой женщиной. Не могу сказать, почему возможно такое. Андрей долго глядел на нее. Волосы и кожа у госпожи Блау были светлые. В национальном костюме ее можно было принять за типичную крестьянку. Тем не менее она была еврейка и горожанка и никогда не ходила по птичьему помету.
Невеста время от времени толкала Андрея в бок и что-то шептала ему на ухо. Андрей хмуро улыбался и ответ и царапал вилкой скатерть.
Не знаю, что происходило в душе Андрея, могу лишь представить себе; я не наблюдал за ним, лишь время от времени бросал беглый взгляд в его сторону и заметил, что ест он без аппетита… Раввин Блау съел три порции фаршированной щуки с хреном. Ел он очень искусно: засовывал куски рыбы в левый угол рта, разбирал кости во рту и выплевывал их из правого угла, одновременно ухитряясь нахваливать рыбу и приглашать жену ее отведать. Андрей с неприязнью смотрел на гастрономические ухищрения раввина и наливал себе водки. После нескольких рюмок он осторожно заговорил с женой раввина за его спиной о том, как незаметно пролетело лето и что скоро зима, не забывая подливать ей в рюмку белого вина.
