Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 79
Когда я возвратился домой, консьержка вручила мне письмо из Праги — от мамы.
«Мой драгоценный Сережа!
Возможно, до тебя уже дошла берлинская новость, хотя, зная твоего брата, я подозреваю, что он не потрудился сообщить ее тебе: Володя женился на некоей Вере Евсеевне Слоним. Не чувствуй себя обойденным. Никакой церемонии не было, они никому о своих планах не рассказали, и никто из родных при их бракосочетании не присутствовал. Конечно, я счастлива за него, как и всем нам следует быть счастливыми, — то есть рада его счастью. Что касается Веры, она, думается мне, создание довольно странное (я, впрочем, знаю ее лишь со слов твоего брата, а он на слова скуп), но во многих отношениях подходит нашему Володе в совершенстве, — она всей душой предана ему и его искусству. Муза и машинистка одновременно — и, по моему счету, пятая из тех женщин, каким он делал предложение. Может быть, теперь он остепенится. Твою тетушку Надежду, кстати сказать, бесит мысль о том, что в нашей семье завелась еврейка. И разумеется, в таком повороте событий винит она, как и всегда, либеральные взгляды твоего отца. Твой дядя Костя слова своего еще не сказал, однако я хорошо представляю себе, каким оно будет.
У нас все достаточно хорошо. Твои сестры и младший братик просят передать, что любят тебя, — как и я, бесценный мой».
Я уже привык следить за жизнью моего старшего брата издали — по посланиям мамы и по все учащавшимся появлениям «В. Сирина» в эмигрантских изданиях.
Последняя новость не столько ошеломила меня, сколько повергла в грусть: я снова понял, как сильно сожалею о разделившем нас молчании. Жаль, что он не женился на Светлане Зиверт, уж она-то не допустила бы, чтобы наше отчуждение продолжалось и дальше.
Прежде чем лечь в постель и утешиться трубкой, я написал брату короткое письмо — с дружескими поздравлениями. А несколько недель спустя получил печатное извещение:
Monsieur Vladimir Nabokov
Mademoiselle Vera Slonim
Maries le 15 Avril 1925
Berlin, 13, Luitpoldstrasse[101]
Почерк на конверте был мне незнаком — принадлежал он, тут и сомневаться нечего, Вере. Никакой личной записки к извещению не прилагалось.
Ладили мы с Уэлдоном замечательно. И в августе отправились на Лазурный Берег, где жил — в отеле «Уэлкам» маленького приморского городка Вильфранш-сюр-Мер — Кокто. Он уже излечился и теперь целыми днями писал и рисовал, а ночами заклинал бога музыки, играя джаз в отельном баре.
Мы приехали туда на ночном парижском экспрессе — train bleu, который он прославил не так давно в написанном им для Дягилева балетном либретто[102]. Суровая консьержка — одна из тех устрашающих дам, каких видишь за стойкой каждой французской гостиницы, — отвела нас к номеру Кокто, однако, сколько она ни стучала в дверь, ответа не получила. Консьержка отперла ее своим ключом, и мы увидели знакомый хаос — книги, бумаги, рисунки, — но никакого Кокто.
Мы вернулись в вестибюль, и хмурая молодая алжирка, выйдя из кухни, сообщила нам: «Он вон там». Мы направились в сторону, указанную ее рукой, к лазурному морю, и действительно он был там: сидел в маленькой шлюпке и греб как безумный. На носу шлюпки стоял гологрудый отрок лет двенадцати, не более; судя по его лихорадочной жестикуляции, он призывал одетого в махровый халат Кокто с еще большей силой налегать на весла. За ними громоздился огромный американский военный корабль — словно преследовавший их. Иллюзия, разумеется, — до корабля было очень далеко, и он, несомненно, ничего не ведал о стремившемся к берегу маленьком суденышке.
Мы помогли вытащить шлюпку на берег. Мальчик выпрыгнул из нее — на нем только и было убранства, что набедренная повязка да остатки лаврового венка на голове. Губы и щеки его были безвкусно накрашены.
— Американцы прибывают сюда по морю и по суше, — такими словами приветствовал нас Кокто, — между тем как мой мудрый русский друг только суши и держится. Вы приехали как нельзя вовремя. Сами увидите. Ночь предстоит великолепная! Никогда не следует недооценивать преимущества глубокой гавани!
Он не ошибся. К полудню американский военный корабль встал в гавани на якорь, а через пару часов на мол высадились толпы развеселых моряков, к началу вечера наполнивших отель «Уэлкам», бывший, как выяснилось, заодно и борделем. Вино лилось рекой. Кокто аккомпанировал на расстроенной отельной пианоле аккордеонисту, скрипачу и трубачу. Проститутки, подобранные, по всему судя, так, чтобы удовлетворить самые разнообразные вкусы, приглашали своих все сильнее хмелевших клиентов на становившиеся все более разнузданными танцы. Мы с Уэлдоном сидели за столиком у входа в ресторан, в стороне от толкотни, и пили пастис, в чем нам составляла компанию парочка последних «enfants» Кокто — Жан Бургуэнт и Морис Закс.
Закса, завсегдатая «Быка», я знал в лицо, Бургуэнт же был человеком для меня новым, и мне никак не удавалось оторвать от него взгляд. Увы, чем дольше я его слушал, тем более пустым он мне представлялся, тогда как Морис — низенький и пухлый, плохо выбритый, всклокоченный — оказался собеседником совершенно очаровательным. Очень быстро он рассмешил нас до слез рассказом о том, как контрабандой вывез в Англию свою мать, которой грозил во Франции арест за подделку чека.
Уэлдон спросил у Закса, правду ли нам рассказывали о том, что стены его комнаты оклеены фотографиями Кокто.
— Чистую правду, — подтвердил Закс, — и перед одной из них я непременно молюсь на ночь.
Бургуэнту это показалось, похоже, на редкость забавным.
— По крайней мере, — сказал ему, приняв обиженный вид, Закс, — я не сплю в одной постели с моей сестрой.
— Мы с Жанной близнецы, — парировал Бургуэнт, — так почему же нам не спать в одной постели?
— Насколько мне известно, вы вовсе не близнецы. Близнецы — она и твой брат.
— Мы близнецы духовные, — заявил Бургуэнт, как будто это все объясняло.
Несколько лет спустя Кокто вывел этих близнецов в его «Ужасных детях».
— Меня зачаровывает порочность любого рода, — сказал Уэлдон. — Если вы влюблены в сестру, тут нечего стыдиться. Я для того и покинул Америку, чтобы найти людей, подобных вам. И вам, — он повернулся к Заксу. — Думаю, то, что вы — прислужники у алтаря Кокто, просто чудесно. Там, откуда я приехал, все такие скучные. До отвращения.
Закса его слова, похоже, смутили.
— Не уверен, что быть туристом, созерцающим несчастья других людей, так уж приятно, — сказал он.
— Ой, бросьте, — ответил Уэлдон. — Это именно то, в чем мы, американцы, сильны. А кроме того, мы можем себе это позволить. Что, несомненно, и нравится во мне Сергею.
Я сказал ему, что деньги никакого отношения к привязанности, которую я к нему питаю, не имеют.
Уэлдон, возведя брови, посмотрел на меня.
— Позвольте мне оплатить эту порцию выпивки, — попросил он. — И следующую тоже. Я отлично знаю, что все вы сидите на мели.
С сожалением вынужден сообщить, что никто из нас его предложение не отверг.
Время было уже очень позднее. Американцы вернулись на свой корабль, проститутки выпивали в баре по последней рюмочке, Уэлдон отправился спать, Бургуэнт и Закс тоже. Я, как и просил меня Кокто, постучал в дверь его номера. Он лежал на большой кровати, поверх одеяла, и что-то торопливо писал. Похлопал, не отрывая взгляда от бумаги, по покрывалу, показывая, что мне следует присоединиться к нему. А когда я стянул башмаки и удобно устроился с ним рядом, отложил написанное и сказал:
— Проклятая муза. Ладно, на этот вечер я с ней развязался. Теперь у меня есть вы, топ petit. Как приятно видеть вас на роскошном юге. Наверное, вам все здесь кажется чудесным, исцелованным небесами.
Я ответил, что наша семья обычно проводила лето в Биаррице, но я был тогда слишком мал и помню немногое.
— Я тоже попал на юг в раннем возрасте, но, уверяю вас, не с моей семьей, — сказал Кокто. — Нет, когда мне было пятнадцать, я сбежал из дома в Марсель. Я был глуповатым маленьким романтиком, опьяненным писателями наподобие Жюля Верна и Пьера Лоти. Старуха-вьетнамка подобрала меня, заблудившегося в доках, и отвела в старый квартал города, на рю де ля Роз. Я сказал ей, что возвращаться домой не хочу, поскольку мои родители — чудовища, в чем не было, впрочем, ни грана правды. Год я прожил в этом квартале под чужим именем: один тамошний мальчик утонул, и мне достались его документы. Работал в китайском ресторане, бывшем также fumerie[103] и борделем. Курили там все, опиум был наилучшего качества. Но я, слишком юный, в опиуме не нуждался, зато другие предлагавшиеся в этом заведении удовольствия изучил весьма основательно.
Рассказывая, он ласкал мое бедро, я отвечал ему тем же. Мы были двумя сонными детьми, нисколько друг друга не стеснявшимися.
Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 79
