Я пью молоко, когда подходит моя очередь. Оно сладковатое, но у меня во рту остается какой-то горький привкус. Это молоко мы получили в результате очередной несправедливости: чернокожий из страха за собственную жизнь вынужден был бросить здесь корову — снос сокровище.
Рядом со мной сидит Хэрри. Она расчесала места укусов до крови, но это ее, кажется, не беспокоит. Она смотрит, как Франческа помешивает спагетти, но в глазах Хэрри какая-то пугающая пустота. Возможно, это из-за смерти Руби или из-за того, что весь наш город теперь лежит в руинах. А может, так повлияли на нее пиявки — к ней их присосалось больше всего. Но, возможно, есть и другая причина. Мне всегда было трудно что-то прочитать в глубоко посаженных глазах Хэрри.
Минни Мэй вместе с Джорджиной раздают заточенные палочки, которыми мы сможем есть как вилками. Находчивость Джорджины снова напоминает мне о Томе. Такие люди не сидят и не ждут, когда их попросят что-то сделать — они просто берут и делают.
У Минни Мэй от усталости появились синяки под глазами, ее плечи поникли от того, что она чувствует себя виноватой и перед коровой, и перед ее хозяином.
— Жаль, что здесь нет коровника, — сетует она. — Вдруг кто-нибудь украдет ее, пока мы спим? Если ее хозяин вернется, он скажет, что я плохо за ней следила, и я опять окажусь виноватой.
— Все будет хорошо, Минни Мэй, — успокаивает ее Джорджина. — Коровы могут сами прекрасно позаботиться о себе.
— Может, написать ему записку или что-то в этом роде? — спрашивает Минин Мэй, устремляя свой взгляд на меня.
Я в задумчивости сковыриваю грязь со своих ботинок Нельзя сердиться на маленькую девочку, которая при таких трагических обстоятельствах потеряла свою сестру. Да я и не могу сказать, что злюсь на нее. Я просто завидую ее свободе. Ома может свободно выражать свои эмоции. Даже кричать вот так в гневе на совершенно безобидного человека. Если бы я вела себя так же, это только уверило бы окружающих, что все китайцы неотесанные чурбаны, не умеющие держать себя в руках. Да и вообще, вокруг сейчас просто океан боли, ужаса и грусти. Стоит ли добавлять еще. И тут Франческа говорит слова, звучащие словно музыка на любом языке.
— Ужин готов!
Хэрри раздает всем плотные листья магнолии. Их тщательно промыли, и они еще влажные. Мы выстраиваемся в очередь. Франческа раскладывает спагетти по нашим импровизированным тарелкам. Все по очереди благодарят ее. Вообще девочки стали относиться к Франческе намного уважительнее. Возможно, потому что она умеет вкусно готовить. Или из-за того, что землетрясение стерло с лица земли не только здания, но и некоторые предрассудки. А может, и то и другое. Не знаю точно.
Я несу немного спагетти А-Шуку, который поставил свою палатку поближе к лагерю китайцев. Чуть раньше я приглашала его в наш лагерь, но он предпочел быть поближе к своим.
Около его палатки пахнет жареной рыбой. Какой-то мужчина жарит рыбу на сковороде над костром, который они разожгли в перевернутой бочке из-под масла. Потрясающе! Как говорится, все гениальное просто. Нашли жестяную бочку, перевернули ее и вырезали ножом пару вентиляционных отверстий — вот и все! Повар поднимает голову — и я узнаю в нем того самого человека, который палкой ловил рыбу.
Я протягиваю А-Шуку лист со спагетти, и он берет его с легким поклоном.
— Спасибо! — И, уже обращала, к людям вокруг, представляет меня: — Это Мерси Вонг. Ее отец Вонг Вай Квок, а мать — Лей Ха. — Он поворачивается ко мне: — А это мистер и миссис Панг и их отец, мистер Панг-старший.
— Надеюсь, вы все в добром здравии, — говорю я, слегка кланяясь в знак уважения.
— Твою маму мы хорошо знали, — произносит миссис Панг, чье лицо похоже на луну с ее темными пятнами. — Это она предсказала, что у нас будут сыновья. Именно так и вышло. Соболезнуем тебе.
Я киваю. Мне снова тяжело говорить. От костра вздымается облако пепла, и я прикрываю лицо рукой.
Мистер Панг с добродушным выражением лица показывает мне содержимое сковородки:
— Не желаешь отведать жареного окуня с одуванчиками? Я назвал это блюдо «Улов после землетрясения».
— Спасибо, но я уже сыта.
Я знаю, что отказываться от еды невежливо, но у них такая маленькая сковородка, и в ней так мало рыбы. Так что лучше я довольствуюсь спагетти. При одной мысли о порции, которая меня дожидается, у меня снова урчит в животе. Молоком я, конечно, заморила червячка, но долго на одном молоке не протянешь.
Я обещаю своим новым знакомым заглянуть к ним еще и возвращаюсь к девочкам.
Франческа как раз приготовилась к вечерней молитве. Встаю за ней и молитвенно складываю руки. Но я по-прежнему очень зла на этого христианского Бога, поэтому глаза закрывать не буду.
— Отец наш небесный, благодарим Тебя за трапезу и молим: спаси и помилуй нас в эти нелегкие времена. Пошли утешение тем, кто потерял своих близких, и помоги нам поверить в то, что такими испытаниями. Ты готовишь нас к невероятным свершениям.
А я снова думаю о своем родном, земном отце. Пытаюсь представить, где он может быть и что сейчас делает. Его паром, возможно, вернулся в Окленд, вместо того, чтобы продолжить путь в Сан Франциско. Тогда он, наверное, ходит взад вперед по набережной со своем красной тележкой в поисках возможности добраться домой.
Франческа крестится:
— Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь!
Я беру по одной макаронине и не спешу жевать и глотать: хочу насладиться вкусом этой великолепной и такой долгожданной еды и продлить удовольствие, насколько это возможно. Я никогда в жизни не ела таких вкусных макарон: в меру соленых, с маслом и мелко нарезанным беконом. Еще и при таком зверском голоде! Это просто пища богов! Все чуть ли не в один присест заглатывают свои порции, урча от удовольствия и тщательно вылизывая импровизированные тарелки.
Девочка лет восьми-девяти подходит к нашему лагерю: наверное, ее привлек запах еды. Она смотрит на нас с такой тоской в глазах! А потом на них наворачиваются слезы. Тут появляется мать девочки, и они уходят.
Я смотрю на Франческу и молча киваю в сторону матери с ребенком. Франческа проглатывает то, что уже положила себе в рот, и кладет палочку. Мы еще раз переглядываемся и понимаем друг друга без слов. Молча встаем и устремляемся за девочкой с женщиной.
Мы идем по мокрой траве, неся наши листья с макаронами на вытянутых руках, чтобы, не дай бог, не уронить их. Мои спагетти так вкусно пахнут! Они словно хотят сказать: «Съешь нас! Не надо думать об этих людях! Кто-нибудь другой накормит их!» — Но я понимаю, что это неправда. Ни на кого другого надежды нет. Даже на Бога, как выяснилось сегодня.
Наконец мы поравнялись, с ними. Вот их лагерь: десяток палаток и куча людей, снующих туда-сюда.
— Простите! — говорю я так, чтобы женщина меня услышала.
Они оборачиваются и удивленно смотрят на нас.
— Я — Мерси Вонг. А это — Франческа Беллини. У нас остались лишние порции. — С этими словами я протягиваю женщине свою тарелку.
К ней подходит молодой человек примерно нашего возраста. Девочка теребит волосы, и я вижу, как у нее дрожит подбородок. Мать берет еду из моих рук.
— Благослови вас Господь! Мы хотели набрать картошки в разрушенном кафе, но там уже выставили охрану, — говорит она с явным ирландским акцентом, который звучит так, словно у нее во рту горячая слива. — Они сказали, что будут стрелять на поражение во всех, кто попытается хоть что-то взять с кухни. Мэр Шмиц издал такое распоряжение. — Ее голос дрожит. Давясь слезами, она добавляет: — А я просто хотела накормить своих детей.
— Это ужасно! — сочувственно восклицает Франческа.
— Они наверняка сделают исключение для детей, — отвечаю я. — Виноват огонь, а не его жертвы.
Но женщина качает головой:
— Они ввели военное положение
Франческа протягивает свою порцию молодому человеку, у которого такие же кучерявые каштановые волосы и закругленный подбородок, как у его сестры и матери.
— Вот, возьмите, пожалуйста. Мы не хотим, чтобы эта пища пропала.
