Ознакомительная версия. Доступно 28 страниц из 182
— Слышал, нет? — обрадовалась матушка. — Тебя зовут Сыма Лян.
Сыма Лян бросил на Сыма Ку ничего не выражающий взгляд.
— Славный малец, — сказал тот. — Вылитый я в детстве. Премного благодарен, уважаемая тёща, за то что сохранили для рода Сыма этот росток. Теперь заживёте счастливо, дунбэйский Гаоми — наша вотчина.
Матушка только кивнула.
— Если действительно хочешь выказать любовь к матери, добудь несколько даней[91] зерна, — обратилась она ко второй сестре. — Чтобы нам больше не голодать.
Вечером следующего дня Сыма Ку закатил грандиозное празднество в честь победы в войне Сопротивления и возвращения в родные края. Из целой повозки хлопушек соорудили десять гирлянд и развесили на восьми больших деревьях; откопали порох, спрятанный подрывниками в паре дюжин чугунных котлов, раскололи их и устроили грандиозный фейерверк. Хлопушки гремели полночи, с деревьев начисто снесло все зелёные листья и тонкие ветки. Фейерверк получился на славу, огни его окрашивали зелёным полнеба. Для застолья зарезали несколько дюжин свиней и бычков, выкопали несколько чанов старого вина. Жареное мясо разложили по большим тазам и расставили на столах на главной улице. В куски мяса воткнули несколько штыков, и каждый мог подойти и отрезать, сколько душа пожелает. Можно было отрезать свиное ухо и бросить вертевшейся у стола собаке — никто бы и слова не сказал.
Чаны с вином установили рядом со столами. На них висели железные черпаки — наливай, сколько влезет. Хочешь помыться в вине — кто бы возражал. То-то было раздолье для деревенских обжор! Старший сын из семьи Чжан — Чжан Цяньэр — доелся и допился до того, что тут же на улице и преставился. Когда труп уносили, изо рта у него вываливалось мясо, а из ноздрей текло вино.
В один из вечеров, через пару недель после того как отряд подрывников вытеснили из деревни, пятая сестра, Паньди, сунула в руки матушке укутанного в армейские обноски ребёнка.
— Возьми, мама, — только и сказала она.
Тонкая одежда на ней насквозь промокла и липла к телу; высокая, полная грудь — просто загляденье. От волос жарко пахнуло винным жмыхом, под блузкой выступали финики сосков. Так и подмывало броситься к ней и куснуть за эти соски, погладить эти груди! Но духу не хватило. Натура у Паньди взрывная, заработать оплеуху ничего не стоит. Это тебе не добренькая старшая сестра. Но потрогать всё равно хотелось, пусть даже за оплеуху. Укрывшись за грушей, я стоял, в нерешительности покусывая нижнюю губу.
— Стой! — крикнула ей матушка. — Вернись, кому говорят!
— Я такая же твоя дочь, как и остальные, мама, — зло уставилась на неё Паньди. — Их детей ты нянчишь, вот понянчи и моего!
— А я что, обязана ваших детей поднимать? — Матушка совершенно вышла из себя. — Родят и тут же мне тащат. Даже собаки так не делают!
— Мама, когда у нас всё было хорошо, вам тоже перепадало немало. А теперь, когда удача от нас отвернулась, наши дети должны страдать, так, что ли? Давай уж ко всем одинаково — как говорится, чашку с водой ровно держат!
И тут откуда-то из темноты прозвучал смех старшей сестры — у меня аж мурашки пошли по коже.
— Передай Цзяну, сестрёнка, что я его всё равно прикончу! — бесстрастно бросила она.
— Ты, старшенькая, раньше времени не радуйся! — отвечала Паньди. — Твой муженёк-предатель не одной смерти заслуживает, ты хвост-то поприжми, не наглей. А то ведь спасать тебя некому будет.
— А ну хватит, сцепились тут! — прикрикнула на них матушка и тяжело опустилась на землю.
Из вечерней тьмы на крышу вскарабкалась большая красная луна, и её кровавый отсвет лёг на лица женщин во дворе дома Шангуань.
— Какая я дура, всю жизнь положила, чтобы поднять вас, а получается, всё равно всем что-то должна… — всхлипывала матушка, горестно качая головой. — Да пропадите вы пропадом, убирайтесь куда подальше, чтобы глаза мои вас не видели!
Лайди голубым привидением шмыгнула в западную пристройку. Оттуда послышалось её бесконечное бормотание — воображаемый разговор с Ша Юэляном. Перемахнув стену с южной стороны двора, из своих скитаний по болотам вернулась небожительница Линди с целой связкой квакающих лягушек в руке.
— Нет, вы только гляньте! — причитала матушка. — Гляньте! Одна свихнулась окончательно, другая одурела дальше некуда — чего ещё ждать от этой жизни!
Она положила ребёнка на дорожку во дворе, с трудом, опираясь обеими руками, поднялась и зашагала в дом.
Ребёнок заливался плачем, но она даже не обернулась. Походя дала пинка Сыма Ляну, который, стоя у дверей, глазел на происходящее; подзатыльник получила и Ша Цзаохуа.
— И ведь не помрут никак, всем я что-то должна! Да чтоб вам всем окочуриться!
Она вошла в комнату и с грохотом захлопнула дверь. Слышно было, как она там что-то швыряет и пинает. Потом что-то бухнуло, словно повалившийся мешок с зерном. Понятно: разошедшаяся матушка, излив свой гнев, бросилась на кан, вернее — упала навзничь. Видеть я этого не мог, но представлял совершенно чётко: руки раскинуты, распухшие, потрескавшиеся, с выступающими суставами; левая упирается в двух детей Линди, которые, вполне возможно, немые от рождения, правая касается красивых, но взбалмошных девочек Чжаоди. Свет луны падает на губы матушки — бледные, сухие. На рёбрах распластались измождённые груди. Между ней и девочками Сыма мог бы пристроиться и я, но сейчас, из-за её раскинутых рук и ног, места мне не осталось.
Запелёнутая в рваньё дочка Паньди зашлась в плаче, но никто не обращал на неё внимания, даже её мать. Шагнув мимо ребёнка, Паньди яростно прошипела в окно матушке:
— Смотри, хорошенько приглядывай за ней, мы с Лу Лижэнем рано или поздно вернёмся с боями.
— Чтобы я тебе её растила?! — Матушка в сердцах даже хлопнула по циновке. — Да я твоего ребёночка нагулянного в речку брошу черепахам на потраву, в колодец — жабам на съедение, в навоз — мух кормить!
— Делай как знаешь, — махнула рукой Паньди. — Не забывай только, что её родила я, а меня — ты, так что она — твоя плоть и кровь! — Она затряслась всем телом, склонилась к лежащему на дорожке ребёнку, взглянула на него и неверными шагами устремилась к воротам. У входа в западную пристройку споткнулась и тяжело грохнулась на землю. Постанывая и держась за ушибленную грудь, поднялась и бросила в сторону пристройки:
— Тварь продажная! Погоди у меня!
Оттуда донёсся презрительный смех Лайди. Паньди смачно плюнула и пошла прочь с высоко поднятой головой.
Проснувшись на следующее утро, я увидел, как матушка приучает белую козу кормить лежащую в корзинке дочку Паньди.
В ранние утренние часы весной тысяча девятьсот сорок шестого года жизнь в семье Шангуань Лу представляла собой беспорядочную, но красочную картину. Солнце ещё не вышло из-за гор, и во дворе висит тонкая, почти прозрачная предрассветная дымка. Деревня ещё спит, в гнёздах сонно щебечут ласточки, за печкой выводят свои мелодии сверчки, в хлеву жуют жвачку коровы… Приподнявшись на кане, матушка со стоном трёт ноющие пальцы, кряхтя, накидывает кофту, с трудом сгибает затёкшие руки, чтобы застегнуть пуговицы под мышкой, потом зевает, трёт лицо и, открыв глаза, спускается с кана. Нащупывает туфли, суёт в них ноги, покачиваясь, нагибается, чтобы поправить задник, усаживается на скамью рядом с каном, обводит взглядом выводок детей и идёт во двор, чтобы налить в таз воды из чана. Обычно она наливает четыре-пять черпаков и идёт в хлев поить коз. Коз пятеро — три чёрные и две белые, с кривыми, как сабли, рогами и длинными бородами. Сбившись вместе, они жадно пьют. Матушка берёт метлу, сметает помёт в кучку, а потом выметает его на двор. Приносит из проулка свежей земли и разбрасывает в хлеву. Расчёсывает коз гребнем и снова идёт к чану за водой. Моет им соски и вытирает насухо белым полотенцем. Козы отвечают довольным блеянием. К тому времени из-за гор показывается солнце, и под его красно-фиолетовыми лучами утренняя дымка начинает рассеиваться. Матушка возвращается в дом, чистит котёл, наливает воды и громко зовёт:
— Няньди, а Няньди! Вставать пора.
Засыпает в котёл проса и зелёных бобов, добавляет соевых и накрывает его крышкой. Потом нагибается и начинает шуршать соломой, закладывая её в печь. Вспыхивает спичка, пахнет серой, а на куче соломы вращает белками Шангуань Люй.
— Всё никак не помрёшь, карга старая? — вздыхает матушка. — Живёт вот и живёт — а зачем, спрашивается!
В котле хлопают, раскрываясь, стручки, в ноздри тянется приятный аромат. Один стручок с громким треском вылетает в огонь.
— Няньди! Встаёшь ты или нет?
Появляется заспанный Сыма Лян и направляется во двор, в уборную. Из трубы вьётся сизый дымок. Во дворе уже гремит вёдрами Няньди, она собирается на реку за водой. Бе-е! — блеют козы. Уа-а! — плачет Лу Шэнли. Начинают хныкать Сыма Фэн и Сыма Хуан. Что-то мычат двое детей Птицы-Оборотня. Сама Птица-Оборотень вразвалочку выходит из ворот. У окошка причёсывается Лайди. Из проулка доносится конское ржание: кавалеристы Сыма Ку гонят лошадей на водопой. Проходят мулы, тоже из отряда Сыма Ку, они уже возвращаются с реки. Тренькают велосипедные звонки: это упражняется в вождении рота самокатчиков.
Ознакомительная версия. Доступно 28 страниц из 182
