Ознакомительная версия. Доступно 28 страниц из 182
— Пока не отомстите за меня, не поднимусь…
— Дядюшка, — попытался урезонить его Лу Лижэнь, — Сыма Ку непременно попадётся в сети закона, в один прекрасный день его схватят, и отмщение свершится.
— Сыма Ку птица большого полёта, он что твой ястреб-перепелятник, вам его не изловить. Поэтому прошу взять жизнь за жизнь и расстрелять его сына и дочь. Я знаю, уездный начальник, вы с Сыма Ку свойственники, но, как настоящий хозяин своего слова и беспристрастный судья, мою жалобу уважите. Ну а коли для вас родственные чувства важнее, слепому Сюю ничего не остаётся, как вернуться домой и повеситься, чтобы Сыма Ку до него не добрался, когда возвернётся.
Лу Лижэнь аж рот раскрыл.
— У всякой вины свой виноватый, у всякого долга свой должник, дядюшка, — уклончиво проговорил он. — Кто что совершил, за то и ответит. Раз Сыма Ку довёл кого-то до смерти, с него и спрос. Дети здесь ни при чём.
Сюй стукнул посохом:
— Слыхали, земляки? Не дайте себя одурачить. Сыма Ку сбежал, Сыма Тин тоже где-то прячется, сын и дочки вырастут — глазом моргнуть не успеешь. Уездный начальник Лу с Сыма Ку свояки, а это многое решает. Мне что, земляки, я незрячий: живу бобылём, как этот посох, помру — собакам на потраву кучка останется. Вы же, земляки, другое дело, не дайте обвести себя вокруг пальца…
— Ты что несёшь, слепой! — накинулась на него Паньди.
— А, барышня Паньди, — узнал слепец. — Ваша-то семейка Шангуань устроилась будь здоров. При японских Дьяволах ваш первый зять Ша Юэлян заправлял; при Гоминьдане[120] — второй зятёк Сыма Ку бесчинствовал; теперь вот ты с Лу Лижэнем у власти. Вы, Шангуани, просто флагшток, который не перерубишь, лодка, которую не перевернёшь. Вот завоюют Китай американцы, так у вашей семейки и на этот случай зятёк заморский имеется…
Побледневший Сыма Лян вцепился в руку матушки. Сыма Фэн и Сыма Хуан зарылись ей в подмышки. Ша Цзаохуа расплакалась. Разревелась и Лу Шэнли. Последней захныкала восьмая сестрёнка Юйнюй.
На их плач обратили внимание и на возвышении, и под ним. С мрачным видом на них уставился и важный чиновник.
Сюй Сяньэр, даром что незрячий, подполз на коленях прямо к нему и слёзно возопил:
— Заступись за слепенького, высокий начальник! — И с завываниями стал биться лбом о землю, измазавшись жёлтой глиной.
Лу Лижэнь умоляюще глянул на важное лицо, но тот ответил ледяным взором, пронзающе острым, как свежевальный нож. Лицо Лу Лижэня покрыл холодный пот, взмокла и красная повязка на лбу, отчего казалось, будто он тяжело ранен. Утратив самообладание, он то стоял, опустив голову и глядя себе на ноги, то поднимал глаза, чтобы посмотреть на сидящих внизу. Встречаться взглядом с важным лицом он уже не решался.
С Паньди тоже слетела вся внушительность. Широкое лицо её раскраснелось, толстая нижняя губа подрагивала, словно в лихорадке, и она вдруг заорала, как скандальная деревенская баба:
— Ты, слепой Сюй, нарочно тут воду мутишь! Чем моя семья перед тобой провинилась? Эта твоя вертихвостка жена затащила Сыма Ку на пшеничное поле, там их и поймали. Стыдно стало людям в глаза смотреть, вот опиума и наглоталась. Ещё я слыхала, кусал ты её по ночам, как пёс. Известно тебе, скольким людям жёнушка твоя искусанную грудь показывала, а? Это ты её до смерти довёл. С Сыма Ку никто вины не снимает, но главный преступник — ты! Думаю, если кого и расстреливать, так в первую очередь тебя!
— Вот, слыхали, высокий начальник? — взвился слепец. — Только гаолян скосил, глядь — на волка угодил.
На помощь Паньди поспешил Лу Лижэнь. Он попытался поднять Сюй Сяньэра, но тот лишь колыхался, как желе.
— Требуя расстрелять Сыма Ку, ты, дядюшка, прав, — увещевал его Лу Лижэнь, — но настаивать на расстреле детей неправильно, дети не виноваты.
— А Чжао Шестой в чём виноват? — возразил Сюй Сяньэр. — В том, что продал несколько пирожков? Разве дело не в его ссоре с Чжан Дэчэном? А вы сразу — расстрелять! Тут же и потащили расстреливать! Нет, почтенный уездный начальник, пока не расстреляете потомство Сыма Ку, не сдамся!
— А ведь мать Сюй Сяньэра приходилась Чжао Шестому тёткой. Стало быть, они двоюродные братья, — послышался негромкий голос из толпы.
С застывшей на лице неестественной улыбкой Лу Лижэнь нерешительно подошёл к важному лицу и что-то конфузливо проговорил. Тот потёр гладкую поверхность тушечницы, на его худощавом лице появилось свирепое выражение.
— Неужели и с такими пустяками надо вместо тебя разбираться? — ледяным тоном бросил он, уставившись на Лу Лижэня побелевшими от ярости глазами.
Лу Лижэнь полез за носовым платком, чтобы вытереть взмокший лоб, обеими руками поправил сзади красную повязку и подошёл к краю возвышения с застывшим, как воск, лицом:
— Наше правительство — правительство широких народных масс, — громко провозгласил он, — и мы исполняем волю народа. Сейчас прошу поднять руки тех, кто за то, чтобы расстрелять детей Сыма Ку!
— Ты что, рехнулся? — в бешенстве набросилась на него Паньди.
Народ внизу сидел молча, потупив головы. Ни поднятых рук, ни малейшего звука.
Лу Лижэнь вопросительно посмотрел на важное лицо. Тот холодно усмехнулся:
— Спроси, кто за то, чтобы детей не расстреливать.
— Прощу поднять руки, кто за то, чтобы детей Сыма Ку не расстреливать! — возгласил Лу Лижэнь.
По-прежнему никто не поднял головы и не издал ни звука, ни одна рука не потянулась вверх.
И тут неторопливо поднялась матушка:
— Если тебе нужна чья-то жизнь, Сюй Сяньэр, пусть расстреляют меня. А мать твоя не повесилась. От маточного кровотечения она умерла, это у неё ещё с тех пор, когда бандиты бесчинствовали. Моя свекровь помогала готовить её к погребению.
Важное лицо встал, повернулся и отошёл за возвышение. Лу Лижэнь поспешил за ним.
Там, на пустыре, важный чиновник говорил ему что-то, негромко, но быстро, при этом время от времени поднимал тонкую и нежную белую ручку и разрезал ею воздух, словно рубил сверкающим мечом нечто невидимое. Потом его окружили телохранители, и они, громко топая, удалились.
Лу Лижэнь стоял потупившись и будто одеревенев. Потом, словно очнувшись, он, волоча отяжелевшие ноги, вернулся на своё место и долго таращился на нас застывшим взором. Вид у него был жалкий. Наконец он заговорил, и глаза его яростно сверкнули, как у игрока, сделавшего большую ставку:
— Сыма Лян, сын Сыма Ку, приговаривается к смертной казни! Приговор привести в исполнение немедленно! Сыма Фэн и Сыма Хуан, дочери Сыма Ку, приговариваются к смертной казни! Приговор привести в исполнение немедленно!
Матушка вздрогнула всем телом, но в тот же миг взяла себя в руки.
— Только попробуйте! — бросила она, обнимая обеих девочек.
Нерастерявшийся Сыма Лян опустился на четвереньки и потихоньку пополз прочь. Люди в толпе переминались с ноги на ногу, стараясь прикрыть его.
— Сунь Буянь! Почему не выполняешь приказ?! — заорал Лу Лижэнь.
— Совсем у тебя с головой плохо, раз такие приказы отдаёшь! — накинулась на него Паньди.
— С головой у меня всё в порядке, трезвая и ясная. — И он стукнул себя по макушке кулаком.
Немой нерешительно спустился вниз. За ним последовали двое милиционеров.
Сыма Лян тем временем выбрался из толпы, вскочил на ноги и, скользнув между двумя часовыми, припустил к реке.
— Сбежал, сбежал! — закричали с возвышения.
Часовой скинул с плеча винтовку, передёрнул затвор и пару раз пальнул вверх. А Сыма Лян уже скрылся в кустах на дамбе.
Пробравшись между стоящими, немой с милиционерами оказались наконец перед нами. На него угрюмо и дерзко глянули его сыновья — Старший Немой и Младший Немой. Он протянул свою лапищу и тут же получил плевок в лицо от матушки. Отдёрнул руку, утёрся, потом протянул её снова. Матушка опять плюнула, но на этот раз не столь метко — плевок попал ему на грудь. Немой обернулся на тех, кто был наверху. Лу Лижэнь расхаживал, заложив руки за спину. Паньди сидела на корточках, обхватив голову руками. Застывшие лица уездных и районных ганьбу и вооружённых милиционеров напоминали глиняных идолов в храме местного божка. Нижняя челюсть у немого привычно затряслась, и он выдохнул своё «То, то, то…».
— Ну давай, скотина! — пронзительно вскрикнула матушка, выпятив грудь. — Убей меня первой! — И тут же бросилась на него, вцепившись ему в лицо. На щеке немого заалела глубокая царапина. Он дотронулся до неё, поднял пальцы к глазам и тупо уставился на них, будто не понимая, в чём они испачканы. Потом поднёс к приплюснутому, как у мопса, носу и принюхался. Высунул толстый язык и лизнул. И вдруг с мычанием толкнул матушку так, что она, отлетев, как пёрышко, упала навзничь. Мы с плачем бросились к ней.
Немой начал ожесточённо расшвыривать нас в разные стороны. Я упал, ткнувшись в спину какой-то женщины, Ша Цзаохуа плюхнулась мне на живот. Лу Шэнли отлетела на какого-то старика, а восьмая сестрёнка ударилась в плечо старухи. Старший Немой вцепился в руку отца, и как тот ни старался стряхнуть его — безрезультатно. А малец ещё и впился ему в кисть зубами. Младший немой, обхватив руками ноту отца, грыз его твёрдое колено. Немой тряхнул ногой, и младший сын, перевернувшись через голову, свалился на мужчину средних лет. Потом немой с силой взмахнул рукой, и старший сын с куском отцовской плоти в зубах отлетел на колени сидевшей неподалёку старухе.
Ознакомительная версия. Доступно 28 страниц из 182
