Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 101
— Вот, приехал в Тихославль, а вас нигде нет.
— Неужели из-за меня приехали?
— Конечно!
— Интересно. А кто же вам сказал, что я здесь?
— Колобков.
— Еще интереснее. Предатель!
— Признался под пытками.
— Знакомьтесь! Геннадий Павлович, журналист из Москвы! — громко произнесла библиотекарша, сильней, чем обычно, округляя слова.
Он, недоумевая, оглянулся и обнаружил над забором, справа и слева, любопытные соседские головы, одну женскую в косынке, вторую мужскую, усатую, в газетной шапочке. Спецкор вежливо раскланялся. Головы, кивнув в ответ, исчезли.
— Проходите в дом! — все так же нарочито окая, пригласила Зоя. — В пять часов вечерний катер. Или вы на машине прибыли?
— Да, Николай Иванович подбросил и уехал.
— Времени у вас не так много. Но пообедать успеем.
— Благодарю! — Скорятин понимал, что сквозь жерди за ними следят придирчивые сельские взоры.
В избе пахло старым деревом, керосином и щами. Полкомнаты занимала беленая печь, но судя по тому, что на шестке выстроились пластмассовые фигурки: Чебурашка, Крокодил Гена, Волк и Заяц, — очагом не пользовались. В углу стоял большой черно-белый «Рекорд» на тонких ножках. Соседство телеэкрана и печного устья вызвало у журналиста тонкую философическую улыбку, по-своему истолкованную хозяйкой.
— Живем скромно. Да! Щи будете?
— Буду.
Пока она хлопотала, разогревая на керосинке кастрюлю, поднятую из подпола, пока выставляла на стол соленые огурцы и грибочки, хлеб, масло, гость незаметно огляделся. На стене висела обрамленная фотография бабушки в платочке. В красном углу, под образом, мигала живым огоньком лампадка. На иконе, старой, с ковчежцем, темноликая Богородица держала Сына в тонких, угловатых, как у марионетки, руках. На этажерке теснились книги и плутал фаянсовый Сусанин с топором, заткнутым за красный кушак.
Хозяйка налила кислых щей с тушенкой, а он гордо вытащил из сумки бутылку сладкого марочного вина «Ширин» и полкило костромского сыра, за которым простоял в очереди чуть ли не час. Выпив, Зоя раскраснелась, разоткровенничалась и рассказала, что же случилось после отъезда журналиста. Когда она, хромая, дошла до работы, Елизавета Вторая вызвала ее к себе и обвинила в краже книг из КОДа. Мол, заведующая абонементом выносит, ксерокопирует и продает по спекулятивным ценам. В доказательство царским жестом повелительница выложила на стол «Последнюю черту» Арцыбашева со штампом Тихославльской библиотеки.
— Вот, купила на Кузнецком мосту. За двадцать пять рублей. Ты брала эту книгу домой?
— Брала.
— Копировала?
— Нет.
— Можешь доказать?
— Нет.
— Пиши заявление!
— Неужели из-за какой-то книжки… — удивился спецкор.
— Не из-за книжки, а из-за вас!
— Из-за меня?
— Да.
— Из-за того, что я нес вас на руках?
— Вероятно, в своих догадках она зашла дальше, чем мы с вами.
Зоя посмотрела на него с веселым отчаяньем. Дальше пошел странный разговор, обычный, впрочем, между мужчиной и женщиной, которые уже устремились телами друг к другу и теперь случайными словами готовили души к стыдным, но неодолимым зовам плоти. Когда он, умолчав, конечно, о фасовщице с консервного завода, рассказывал, как бегал в самоволку полярными ночами, солнечными, словно сочинский полдень, Зоя подняла глаза на ходики, стучавшие на стене, и ахнула:
— Скорей! Уйдет!
Они выскочили во двор и помчались вдоль берега, крича и размахивая руками, но катер уже отвалил от понтонной пристани и, вспенивая винтом желтую воду, уходил вдаль.
— Значит не судьба.
— Или — судьба.
— Когда следующий?
— В шесть утра.
— Переночевать пустите?
— Даже и не знаю…
— Я вас не стесню. Сам лягу на лавочку, хвостик под лавочку.
— Допустим. Но есть одна проблема.
— Какая?
— У меня тюфяки еще бабушкины, набиты сеном.
— Ну и что?
— Колются…
— Ерунда.
— Что-то мне не нравится ваша решительность.
— Скромнее меня не найти из полка.
— Посмотрим.
До темноты они сидели на завалинке, молчали или говорили ни о чем, грызли семечки и следили, как раскаленный солнечный шар, остывая, тонет в холодной весенней Волге.
— А знаете, Зоенька, что мне рассказывал один знатный сталевар?
— Что?
— Когда из мартена бьет струя расплавленной стали, ее можно рассечь пальцем — и ничего не будет.
— Неужели?
— Да! Я сам удивился, но он мне объяснил: если руки абсолютно чистые, не страшен никакой огонь. Кто-то пытался повторить, но забыл вымыться и лишился пальца.
— По-моему, это ерунда.
— Не исключено.
— Пора спать… — вдруг как-то по-семейному сказала Зоя.
Действительно, вместо матраца на гостевом топчане оказался тюфяк, застеленный суровой простыней. Острое сено покалывало и опьяняло сухим ароматом.
— У вас тоже колется? — осторожно спросил скромнейший из полка.
— Тоже, — ответила из темноты Мятлева.
— Сильно?
— Можете проверить… — странным голосом отозвалась она.
…Скорятину казалось, он мерно косит податливую траву на душистом, влажном лугу: «Т-шик, т-шик, т-шик…» Среди ночи Зоя ахнула, разбудив Гену, и вскочила. В окно била полная луна. Мелькнув по избе млечной наготой, возлюбленная библиотекарша с запозданием набросила на икону посадский платок.
— Ты комсомолка, да? — улыбнулся он.
— Я кандидат в члены партии. И не смотри на меня так — стыдно же!
…Из Затулихи они возвращались через четыре дня. Катер то и дело приставал к берегу, развозя по сельпо серые взгорбленные буханки, уложенные в деревянные поддоны. На борту пахло московской булочной. Влюбленные устроились на скамейке за рубкой, чтобы укрыться от ветра. Три дня погода стояла изумительная: ни облачка, распустилась даже поздняя персидская сирень, грядки покрылись зелеными ворсинками всходов. Гена и Зоя бегали на коровий пляж загорать и, раздевшись, не могли удержаться от смеха: кожа пестрела красными точками, словно их с ног до головы искусали комары. Но виноваты были не летучие кровососы, а бабушкин тюфяк. Они падали на него вновь и вновь, насыщаясь друг другом, уставая, загораясь, приноравливаясь к робким пока взаимным прихотям. Умом, но не телом понимая, что плоть нуждается в отдыхе, шли вдоль берега, степенно здоровались с сельчанами, и это прилюдное гуляние «под ручку» искупало первобытную грешность их ночей. Она водила его ловить рыбу. Устроились на ветле, простершей толстые ветви над рекой. В прозрачной весенней воде было видно, как дергается на крючке червяк, а вокруг ходят окуньки, извиваясь полосатыми спинками и чувствуя подвох в упавшем свыше лакомстве. Но соблазн неодолим.
Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 101
