— Так значит не ты Тэсс Кендрик, которую Анна Хэйден назвала настоящей кудесницей? — Эмилия снова изогнула бровь. — Анна не раскрыла подробностей, но она твоя большая фанатка и жуткая болтушка.
— Хэйден, — вслух произнесла я. — Девушка, которой я… помогла… вчера…
— Хэйден, Анна, — Эмилия выпустила мою руку. — Нерешительная девятиклассница, по совместительству ненаглядная младшая дочь и единственный человек в этой школе с личной охраной?
Я вспомнила вчерашний день. Вчера я думала о том, что плачущая девочка выглядела юной, напуганной, ранимой и жутко сердитой. Но я не подумала о том, что она выглядела знакомо. Она так и не назвала мне своего имени.
Эмилия фыркнула.
— Ты правда думаешь, что я поверю, что ты бросилась на помощь дочери вице-президента, понятия не имея о том, кто она?
Не удивительно, что Анна была в ужасе — и, слава богу, что придурок, у которого я отняла телефон, никому не отправил эти фотографии. Я даже и думать не хотела о том, какая буря поднялась бы в СМИ, поступи он иначе.
— Верь во что хочешь, — сказала я Эмилии. — Никакая я не кудесница. И не решаю чужие проблемы. Чтобы там не происходило с твоим братом…
— Ашером, — подсказала она.
— Я ничем не могу помочь, — непоколебимо произнесла я.
— Я заплачу, — Эмилия явно не принимала «нет» за ответ, но им двоим предстояло познакомиться поближе.
— Я не хочу твоих денег, — я обогнула её — на этот раз успешно — но она повысила ставки.
— Я буду тебе должна.
Я гадала о том, что такого я сделала в прошлой жизни, чтобы заслужить всё это: оказаться сестрой знаменитого фиксера Айви Кендрик и быть названной «кудесницей» дочерью вице-президента.
— Прости, Эмилия, — ответила я, почти сожалея. — Я не та, кто тебе нужна.
Спустя пять минут после начала первого урока стало ясно, что Эмилия Роудс была не единственной, кто считал меня копией моей сестры. Скорее всего, Анна Хэйден не рассказывала о том, что я решаю проблемы всей школе, но она явно нашептала об этом кому следовало.
А в школе размеров Хардвика слухи разносились довольно быстро.
На английском одна из моих одноклассниц попыталась нанять меня для улаживания «проблем со сплетнями» из-за грязного расставания с парнем. На физике меня попросили заняться чем-то, что — насколько я вообще могла сказать — было связанно с конкуренцией в шоу-хоре.
Я очень надеялась, что мне больше не придется даже думать о слове «шоу-хор».
С приближением ланча моё терпение становилось всё тоньше.
— Чисто гипотетически, мне стоит переживать из-за того, что ты выглядишь так, словно собираешься швырнуть в кого-то своим сэндвичем с фрикадельками? — рядом со мной оказалась Вивви.
Я взглянула на неё.
— Если бы я и собиралась что-то швырнуть, то только хлебный пудинг. Чисто гипотетически.
— Не выбрасывай хлебный пудинг, — возмущенно запротестовала Вивви. — С ним дают ромовый соус!
Она прозвучала так шокировано, что я почти улыбнулась.
— Мы в Хардвике очень серьезно относимся к выпечке, — энергично сообщила Вивви. Где-то с секунду она колебалась. — Ты ищешь, с кем сесть?
На другом конце комнаты Эмилия взглянула на меня и опустила взгляд на свободное место за её столиком, напротив Майи и рядом с Ди. Явное приглашение.
Я обернулась к Вивви.
— Я думала, что сижу с тобой.
Вивви широко улыбнулась. Всё её лицо просияло.
— Где ты обычно сидишь? — спросила я. Вчера, когда она была моим гидом, мы сидели в углу комнаты, но у девушки вроде Вивви должно быть много друзей, как бы непривычно мне от этого ни было.
Глаза Вивви расширились, словно у Бемби, улыбка застыла на её лице.
— Ну, — осторожно произнесла она, — иногда я ем в кабинете рисования? А иногда просто ищу место во дворе? — каждое предложение она произносила с вопросительной интонацией — словно она ждала, что я передумаю с ней сидеть.
— Я не против посидеть снаружи, — произнесла я. В кафетерии было слишком много людей, а я совсем не жаждала узнать, кто из зевак окажется моим следующим «клиентом».
Вивви буквально вздрогнула от облегчения и показала мне дорогу.
— Знаю, наверное, ты думаешь о том, почему я обедаю в кабинете рисования.
— Ты художница? — предположила я.
Вивви прикусила нижнюю губу и покачала головой.
— Не то чтобы. В основном я рисую человечков из палочек, — она сделала паузу. — Получается не слишком хорошо, — призналась она.
Вивви была открытой книгой.
— Я понимаю, что значит обедать в одиночестве, — сказала ей я. — Ты не должна объяснять.
— Ничего страшного, — заверила меня Вивви, давая мне понять, что всё как раз наоборот. — Просто… Хардвик — не такая уж и большая школа. Почти половина учеников здесь с самого детства. Я всех знаю, но моя лучшая подруга переехала пару месяцев назад. Мы много времени проводили вдвоём. Есть несколько людей, с которыми я могла бы сидеть. Я просто… не хочу никому мешать, — она одарила меня ещё одной робкой улыбкой. — Ко мне нужно привыкнуть.
Что-то в её тоне подсказало мне, что кто-то другой убедил её в этом.
— И кто же так считает? — мрачно спросила я.
Вивви резко замерла посреди двора, её глаза округлились.
— Что? — спросила я. Она не ответила, так что я обернулась и проследила за её взглядом к школьной часовне. А точнее, к её крыше. В нижней части колокольни находилось одно единственное восьмиугольное окно. А перед этим окном — в тридцати футах над землей — стоял парень. Он балансировал на самом краю крыши.
Во дворе больше никого не было. Только мы с Вивви и парень на крыше. Я обогнала Вивви, гадая о том, что он там делает. Гадая о том, собирается ли он спрыгнуть.
— Приведи кого-нибудь, — сказала я Вивви.
Парень развел руки в стороны.
— Что будешь делать? — спросила у меня Вивви.
Я сделала шаг в сторону часовни.
— Понятия не имею.
Дверь, ведущая на крышу часовни, была распахнута, на ней весела табличка «Не входить». Я поступила в точности наоборот. Ещё одну лестницу спустя я оказалась на крыше.
Парень всё ещё стоял на краю. Я видела только его затылок. Его волосы были темно-рыжими — того глубокого насыщенного цвета, за который девчонки с радостью убили бы, вот только на парне он почему-то смотрелся странновато. Оказавшись здесь, в паре шагов от него, я не знала, что мне делать.
— Доброго тебе утра, — не оборачиваясь, произнёс парень. Я шагнула вперед. Он поднял одну ногу и вытянул её над краем — между ней и землей оказался один лишь воздух.
— Сейчас не утро, — ответила я, медленно подбираясь всё ближе к нему. Чем дальше я шла, тем более покатой становилась крыша.
Парень мельком взглянул на меня.
— Я не ирландец, — сообщил он. На его губах играл намек на улыбку. — Если ты об этом думала.
Я думала о том, что этот парень забыл на крыше часовни — потому что, внезапно, я стала уверенной в том, что он не собирался оттуда прыгать.
— Из-за рыжих волос люди думают, что я ирландец, — продолжил парень. — А ещё из-за привычки говорить вещи вроде «доброго тебе утра». А ещё то, что я две недели занимался ирландскими народными танцами, когда мне было четырнадцать, — он вздохнул. — То были прекрасные две недели. Мы с Кэтлин были так счастливы.
— Кэтлин? — переспросила я.
— Девушка номер семнадцать, — ответил парень. — До Софии, но после Сары.
— К четырнадцати годам у тебя было семнадцать девушек? — уточнила я.
— Дамы, — произнес он, пожимая плечами. — Они меня любят. Всё потому что я такой очаровательный.
— Ты стоишь на одной ноге на крыше часовни. Ты не очарователен. Ты идиот.
— На самом деле, ты так не думаешь, — ухмыляясь, произнёс он.
— Я думаю, что тебе стоит убраться с крыши, пока тебя не заметил какой-нибудь учитель, — сказала я.
Парень взглянул вниз через край крыши.
— Слишком поздно, прекрасная леди. Этот корабль давно уплыл.
Я закатила глаза и попятилась к двери. Я думала, что ему нужна помощь — но в действительности ему нужно было хорошенько врезать. А учитывая то, что мы познакомились всего две минуты назад, я не считала, что заниматься этим обязана именно я. Пусть хоть станцует здесь, мне-то какая разница.
Когда я добралась до лестницы, он последовал за мной, с неизменной глупой ухмылкой на лице.
— Ты новенькая, — произнёс он.
Я не ответила. В следующий раз он заговорил, когда я была у двери часовни, но на этот раз он говорил тише.
— Я просто наслаждался видом.
Я резко обернулась к нему, намереваясь хорошенько врезать ему и наконец стереть эту улыбку с его лица, вот только он больше не улыбался. Серьезность была ему не к лицу.
