— Может, лучше апельсин? — Этот фрукт им хотя бы знаком…
— Нет, помело принесет больше удачи. — С этими словами она вкладывает его мне в руки и закрывает дверь.
Я тяжело вздыхаю. Ну разве можно спорить со сверчком?
Ноги слегка подкашиваются от волнения, но я иду вниз по Клэй-стрит, затем по Дюпон, мимо большой доски объявлений о вакансиях, возле которой толпятся люди в поисках хоть какой-то работы. Дальше прохожу через большой открытый рыбный рынок. Вот мистер Тонг раскладывает по корзинам блестящую голубоватую, еще шевелящую плавниками макрель с выпученными глазами.
— Вонг Мей-Си, у тебя все в порядке? Ты уже месяц не заходишь ко мне за окунем! — окликает он меня, почесывая подбородок с клокастой белой бородкой. — Я уж думал, тебя все-таки переманил этот девятипалый.
За следующим прилавком его брат-близнец торгует дандженесскими крабами, вылавливая их из бочек голыми руками и распихивая по металлическим сеткам. Однажды таким образом он лишился пальца, но сильно не расстроился, потому что, по его мнению, число девять приносит больше счастья, чем десятка.
— Или она просто не может смотреть на твое уродливое лицо, братец, на которое без слез и не взглянешь, — весело парирует он шутку брата.
— Отец в последнее время что-то разлюбил дары моря, — лгу я. — Хотя он думает, что это скоро пройдет.
На самом деле отец, как и прежде, очень любит рыбу. Но мы стали заменять ее тофу — так дешевле.
У мистера Тонга редкие зубы, поэтому он изрядно шепелявит:
— Может, дело в том, что твоя мать плохо готовит рыбу?
— Вот так ты и теряешь клиентов! — взрывается девятипалый близнец. — Ты же оскорбляешь их матерей!
Я быстро киваю им обоим и тороплюсь дальше, оставляя их подсмеиваться друг над другом. Мне предстоит пройти еще около трех миль, а часы на башне часовни Святой Марии уже бьют одиннадцать.
Как только я выхожу за пределы Чайна-тауна, дорога становится ровнее. Я делаю большой крюк, обходя темный сквер, но потом возвращаюсь на привычный маршрут — вдоль Юнион-сквер.
На стене одного из кирпичных домов висит поблекшая вывеска: «Лодочная станция, 15 центов/час, Голден-Гейт-парк». Когда мне было примерно столько лет, сколько сейчас Джеку, я уговорила отца сводить меня в этот парк покататься на лодке. В тот день у отца было хорошее настроение. Мы дошли до озера Стоу, расположенного в парке. Отец протянул десять центов работнику лодочной станции. А тот лишь ухмыльнулся и съязвил: «Обезьяны не умеют грести!»
В самом центре Юнион-сквер возвышается белоснежная скульптура крылатой Ники с воинственным выражением лица. Она словно подгоняет меня своим трезубцем.
Я поворачиваю на Генри-стрит, а оттуда по прямой совсем близко до колледжа Святой Клары, находящегося в Вестерн-Аддишн — относительно новом районе, которым прирос город с запада.
Я бегу, стараясь не выронить помело. Надо было положить его в мешок. И зачем только мать навязала мне этот, с позволения сказать, подарок?!
Миновав слишком оживленную Ван-Несс-авеню, я сворачиваю в тихий квартал с маленькими домиками в викторианском стиле. Все они какие-то холодные и равнодушные. Я проходила мимо них сотни раз по пути на кладбище, но роднее они мне так и не стали.
Мама говорит, что у каждого дома есть свой характер. Мне кажется, что вот эти дома только и ждут, когда я сделаю что-нибудь не так.
Примерно милю дорога идет строго в гору — и вот я уже вся мокрая, а помело чуть не выпадает из моих скользких рук. Наконец я вижу перед собой капеллу колледжа Святой Клары с высокой колокольней, а затем и сам колледж — пятиэтажное кирпичное здание с каскадной крышей. Колледж со всеми пристройками занимает половину квартала.
У самого входа со всей очевидностью осознаю всю судьбоносность момента, и в мою душу закрадываются сомнения. Я как будто оказалась перед спящим тигром. Может, мне все-таки не будить его? Но в следующую секунду я словно ощущаю маленькую ручку Джека, тянущую меня вперед: «Идем, Мерси!»
Поправляю шляпку и уверенно поднимаюсь по лестнице. За входной дверью слышны приглушенные голоса. Берусь за бронзовое кольцо и стучу в дверь. Разговоры смолкают. На пороге появляется пожилая женщина с ввалившимися щеками и пучком седых волос. Уголки ее воротничка накрахмалены и слегка приподняты, как крылья бабочки.
— Чем могу служить?
Я улавливаю ирландский акцент. Она удивленно смотрит на помело в моих руках. У нее за спиной мелькают девочки в полосатых форменных платьицах, похожие на макрель в корзинах мистера Тонга: такие же одинаковые и с такими же выпученными глазами.
Я игнорирую их любопытные взгляды.
— Я — Мерси Вонг. У меня назначена встреча с месье дю Лаком
Некоторые издевочек прыскают со смеху.
— Смотри, да она китаянка, — перешептываются они.
— Хочет поговорить с твоим отцом, Элоди, — говорит одна издевочек.
Элоди? Точно! Это именно ее дерзкий взгляд. Разглядывает меня из-за плеча экономки. Значит, та девушка в шоколадном бутике была совсем не продавщицей, это дочь дю Лаков. Теперь я замечаю, что у нее такой же горделивый орлиный профиль, как у ее матери. А туфельки-то так и сверкают — можно смотреться в них, как в зеркало.
— Минутку, пожалуйста.
Экономка прикрывает дверь и исчезает на пару минут, которые кажутся мне целой вечностью. Наконец она снова появляется на пороге:
— Прошу за мной.
С гордо поднятой головой я перешагиваю через порог этого престижного женского учебного заведения, куда еще не ступала нога китаянки. Мне на миг кажется, что сотни белокожих духов застыли в изумлении от моей наглости, а сотни желтокожих замерли от восторга.
Звенит звонок, и девочки — какое счастье! — разбегаются по классам. Экономка ведет меня по длиннющему коридору. Здесь так много фотографий, что кажется, стены не выдержат этой нагрузки и с треском развалятся. Леланд Стенфорд, Марк Хопкинс, Джон Саттер, Чарльз Крокер… Нескончаемый ряд каменных лиц без тени улыбки. И что-то для женского колледжа тут слишком много мужчин.
Мы идем по мягкой ковровой дорожке неопределенного цвета. Я оглядываюсь в надежде, что не оставляю за собой грязных следов, — и неожиданно врезаюсь в экономку.
— Ой, простите!
Она нервно поправляет свой пепельный пучок и раздраженно отвечает:
— Смотрите лучше перед собой! За этой дверью люди, которые вам такого не простят!
Она еще раз презрительно косится на помело в моих руках и стучит в тяжелую дубовую дверь.
— Войдите! — слышу я мужской голос, словно специально созданный для командования как минимум полком солдат.
Месье дю Лак встает из-за дорогущего письменного стола.
С первого взгляда он кажется мне очень похожим на свою жену, хотя, возможно, это сходство усиливает неприятное, высокомерное выражение лица, свойственное людям, работающим с шоколадом. Его подбородок и нос на слегка приплюснутом лице выглядят как два крючка. Ей-богу, на них вполне можно было бы повесить пальто и шляпу! Одет он вполне опрятно, хотя рубашка обтягивает живот как барабан.
— Мисс Вонг, я полагаю?
— Да, сэр!
Он громко чихает, и я удивляюсь тому, что от его рубашки не оторвалась ни одна пуговица.
— А это еще что такое?
— Подарок для вас. Помело. Наудачу.
— Миссис Тингл, унесите это. У меня аллергия на цитрусовые.
Экономка слегка приседает и протягивает ко мне руки. Со вздохом я передаю ей помело, которое мы так долго лелеяли…
— Подать вам чаю? — спрашивает экономка.
— Нет.
Женщина снова слегка приседает и исчезает за дверью.
Месье дю Лак оборачивается ко мне. Смотрит мне прямо в глаза.
— Мне сказали, вы желаете обучаться здесь, однако я вынужден заявить вам, что это абсолютно невозможно. Сожалею
С грамматической точки зрения все верно, но какой же у него жуткий французский акцент!
— Вам следовало поверить моей жене, уже упоминавшей об этом, не пришлось бы так далеко идти сегодня.
Он говорит как человек, давно привыкший к тому, что ему никто не перечит. Но ведь он не всегда был таким самоуверенным. В интервью журналу «Экземайнер» он обмолвился, что родился и вырос в семье обыкновенного торговца углем.
