Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 130
Одна беда – срезы той серии (парни честно отработали программу) вышли мутные. Потому что они в процессе трудов выпивали, чтобы, значит, легче работалось, и в какой-то момент им стало лень наливать себе спирт из тяжёлых десятилитровых бутылей, и они стали использовать тот, что уже у них в мензурках. Разбавляя по ходу пьесы…
Профессор придумал за своего аспиранта какие-то текущие промежуточные результаты, и последующие работы Полина выполняла в обществе толстого еврейского очкарика, понявшего, что иногда лучше контролировать процесс. Особенно если этот процесс – твой собственный, и никакие твои остепенённые мама и папа не смогут избежать порчи уникального, с трудом добытого материала, если тебе самому не интересен каждый этап работы. Полине с гнусавым мажором было не так весело, как с Примусом и Вадей, зато и не так страшно, как в одиночестве. В ознаменование окончания экспериментальной части его диссертации аспирант даже подарил Полине коробку седых шоколадных конфет, похожих на огромное окаменевшее мумиё. Она выкинула их в ближайшую мусорку. А старой лаборантке она, Примус и Кроткий подарили цветы, коньяк и целую торбу остродефицитных консервов. Просто потому, что она – очень хорошая.
Есть ли сейчас на теоретических кафедрах такие лаборантки? А были – были! И не только они. Были совершенно замечательные профессора, изумительные доценты, трудолюбивые ассистенты. Верные ремеслу бабники, искромётные зануды, дотошные синие чулки и любящие свою науку плейбои.
Биологи, физики, математики, химики, физиологи, анатомы, гистологи, патологоанатомы, микробиологи, иммунологи, генетики, фармакологи – низкий поклон вам до земли за теорию. Где бы было то зелёное древо жизни без вашей «сухой» теории, друзья? Да пребудет с вами вечно ваша увлечённость до одержимости, ваша способность к мыслительному процессу несопоставимого с копеечными бюджетами масштаба. Ваша любовь к предметным стёклам и препаратам, ваш восторг воистину вселенских масштабов такой «малостью», как деление клетки, ваша нежность к лабораторным животным, ваша забота о самом последнем гельминте, ибо и в ней – ваше служение людям.
Будь благословенны студенческие СНО и руководители их во веки веков! Аминь.
Заканчивались первые три сугубо теоретических года, все с нетерпением ждали клинических дисциплин, ещё не понимая, что самое лучшее студенчество – квинтэссенция его – уже остаётся позади. Юности свойственно подгонять течение времени, создавая в нём совершенно немыслимые водовороты. Антресоли набиты толстыми фолиантами, память – бессонными ночами перед дифзачётами и государственными экзаменами, которые не сдать, не сдать, не сдать! – потому что поначалу нормальная анатомия неподъёмна. Но не настолько, насколько сложна анатомия топографическая. И, кажется, уже всё… Но – нет! Резервы неисчерпаемы. Экзаменаторы – не исчадия ада. Они – такие же люди, как ты. Просто они уже это всё проходили. Им немного смешон твой страх, немного приятно своё – в твоих глазах – могущество, им немного грустно, что твои такие яркие страхи, сомнения, учения и победы для них – уже в прошлом. И уже никогда-никогда не повторятся. Ни у них и ни – уже – у тебя. Невозможно повторить первый рассвет, первое открытое море, первый запах жасмина и первый вход под своды анатомического театра.
Невозможно повторить.
Невозможно разлюбить.
Невозможно забыть.
Это прошито в каждом нейроне каждого, у кого был студенческий билет медицинского института.
Эх, остановить бы мгновение, когда оно прекрасно, – прав классик. Да вот только если бы ещё у людей был дар осознавать и принимать прекрасность и неповторимость того самого мгновения, что нуждается в остановке.
Уж простите автора за пафос. Он решил не нести эти благостные речи от лица Полины Романовой, потому что ей пока всего лишь девятнадцать, и у неё муж, с которым она скоро разведётся, Тигр, Примус, и вся жизнь впереди. И она ещё просто не видит всего этого, потому что то, что для автора уже было, для героини – текущий момент. «Лицом к лицу лица не увидать». Для этого надо, извините, «Отойти в сторону и посмотреть».
Лирическая пятиминутка искренних благодарностей и отдушевных благоглупостей закончена.
А основные персонажи нашего густонаселённого коммунального и – что в контексте данных глав важнее – студенческого романа вот уже скоро-скоро отправятся на курс четвёртый. И из-под комфортабельных сводов и уютных, практически домашних классов главного и анатомического корпусов, ветхих зданий второй городской клинической больницы с по-родственному близким чуть не каждому студенту теоретическим профессорско-преподавательским составом переберутся на многочисленные одесские…
Вернувшись в свою отдельную комнату коммунальной квартиры с паспортом, «украшенным» двумя штампами – о замужестве и о разводе, с Тигром (довольным – дальше некуда), Полина вновь окунулась в бытовые неудобства и безденежье. Как ни странно – она даже была этому рада. За время брака с Глебом она отъелась и весила – страшно представить! – пятьдесят шесть килограммов. Свинья! Очень сложно оставаться стройной, подвижной, всегда немножко на взводе, всегда в непонятной, но осязаемой готовности к чему угодно, когда вот он, холодильник, набитый деликатесами. Когда вот они – уютный диван напротив телевизора, кровать размером с аэродром вкупе с отменной библиотекой. И ванная с бесперебойной горячей водой (почти ни у кого нет – бойлер!) и пеной.
Полина восстановилась в своих санитарских правах в отделении травматологии железнодорожной больницы и уже скоро-скоро снова стала воспринимать возможность принять полноценный душ на работе как дар божий. А овсяную кашу с кефиром из вёдер пищеблока – куда вкуснее печени трески и чёрной икры. Потому что аппетит вернулся, а килограммы – наоборот – ушли. И потому что жизнь снова стала донельзя подвижной. В том числе – и благодаря расписанию занятий.
Первая пара у студентов четвёртого курса могла быть на Слободке, в ГКБ № 11, бывшей областной. Вторая – в лучшем случае тут же, на Слободке, – в больнице психиатрической или детской областной, или, например – в онкологическом диспансере. От одиннадцатой до психиатрической было всего ничего – метров двести. Да и до детской не так уж обременительно – с километр пешком. И до онкодиспансера – всего три. А если мимо «зоновского» отделения психушки и через кладбище – ещё и срезать можно метров пятьсот. Но это в лучшем.
Если у деканата хватало терпения, тщания и ума составлять расписания, учитывая то нехитрое обстоятельство, что студент – тоже человек. А деканату, чаще всего, вышеперечисленного не хватало. Поэтому первая пара могла быть на Слободке, вторая – на посёлке Котовского, а третья – на Тенистой, затерянной в дебрях Большого Фонтана. Или так: первая – на Малиновского, в десятой ГКБ, вторая – на посёлке Котовского, в новой областной больнице, а третья – на Слободке, где вечером так страшно, что надпочечники от адреналина сводит. Если первая пара была на посёлке Котовского – это было ещё за счастье, хоть и очень далеко. Потому что утром с площади Мартыновского сто семьдесят седьмой автобус отправлялся практически пустой. Гораздо хуже, нежели Полине, приходилось тем студентам, что проживали не в центре города, а в спальных районах – на том же посёлке Котовского, более известного как Поскот. На первые курсы они всегда приезжали помятые, потоптанные, вспотевшие, частенько даже – трагедия всех юных дев – в порванных колготках, а то и чего похуже. Счастьем ходить в институт пешком обладали очень немногие. Так что езде «против основного потока» Полина радовалась. А вот если первая пара была на Слободке… Приходилось тащиться на конечную остановку пятнадцатого трамвая и штурмовать его вместе со всей толпой санитарок, медсестёр, врачей и студентов, стремящихся туда же. Кроме пятнадцатого трамвая на Слободку тащился ещё только старенький кряхтящий автобус, но он отходил от улицы Пастера и студентами был наполнен только в том случае, когда на Слободке случалась вторая и третья пары. Да и то – от института предпочитали на Слободку ходить пешком. И тебе прогулка, точнее: кардиотренировка – вверх-вниз, с горки – под горку. И никаких гематом.
Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 130
