приняла также участие в набеге, произведенном на изъеденный жучком буфет, внутри которого десятилетиями скапливались запахи, будя в любом чувствительном носу воспоминания о различных превосходных вещах, некогда здесь хранившихся. Мытье полов в комнатах второго этажа производилось с таким обилием воды, что давно прижившиеся здесь мокрицы, жуки-могильщики и мучные черви все затонули, а потоки мыльной воды, бойко сочившиеся из потолочных щелей в нижние комнаты, где ныне обитал мельник, пробуждали фантастические представления о сталактитовых пещерах.
Было сдвинуто с места все, что никогда не сдвигалось с места, даже дубовый сундук, хранивший в своих недрах весь гардероб мельника и являвший собой чудовищную тяжесть со всеми его замками, петлями, гвоздями, скобами, грязью, пылью и твердым напластованием старых курток, жилетов и штанов, ни разу не потревоженных в своем покое после смерти жены мельника и превращенных местами в порошок трудолюбивой молью, плоские скелетики которой в неисчислимом множестве валялись везде и повсюду.
– Открывать его и закрывать – ей-богу, всю поясницу разломит! – сказал в свое оправдание мельник, когда, повинуясь приказу миссис Гарленд, готовился сдвинуть с места сундук, ухватившись за него с одного конца, в то время как его помощник и Дэвид ухватились с другого. – Ну, все разом! Скажите, когда начнете двигать. Взялись!
Крышки кастрюль и шумовки были доведены до такого блеска, что при взгляде на любую из них каждый видел не предмет кухонной утвари, а свою собственную физиономию в чудовищно перекошенном виде. Сломанную стрелку часов починили, чайники полудили, вьющиеся растения подвязали и к грелке приделали новую ручку. Большой кухонный фонарь был подвергнут основательной чистке изнутри. Операция эта позволила извлечь все, что беспрепятственно скапливалось в нем на протяжении трех лет: огарки, обрывки фитилей, обгорелые спички, копоть и одиннадцать с половиной унций доброго свечного сала – незаменимого материала для смазки сапог и тележных колес.
Все в один голос утверждали, что за последние двадцать лет жилище мельника ни разу не подвергалось такой основательной чистке. Мельник и Дэвид взирали на это с благоговейным ужасом, умеряемым благодарностью, и молчаливо признавались друг другу, что размеры происходящего превосходят все их ожидания. Миссис Гарленд снисходительно и бесстрастно осуществляла общее руководство. Не годится, заявила она, чтобы будущая сноха увидела этот дом в его первобытном состоянии. Она может невзлюбить его, а заодно, пожалуй, и Боба.
– Так почему бы вам не перебраться сюда – вот тогда вы могли бы всегда следить за порядком? – спросил ее мельник, когда она хлопотала с уборкой.
На это вдова отвечала, что уже думала над его предложением и, быть может, со временем и примет его. Мельник еще раньше успел поделиться с ней своими планами: он решил, как только миссис Гарленд согласится перебраться к нему, отдать ее половину дома Бобу с женой; таким образом, ей не приходилось бояться, что Матильда ее стеснит.
Предсвадебная стряпня целиком соответствовала предсвадебной уборке. В пылу рвения зарезали четырех лишних петушков, которые только-только начинали кукарекать, и – вместо свиньи – маленького молочного поросеночка с хвостиком закорючкой; поросенок откармливался всего пять недель и был хоть мал, но зато восхитителен на вкус и своим нежным мясом скорее мог доставить удовольствие избалованной горожанке, нежели большая свинья весом в семь пудов, сало которой могло показаться слишком грубым для изнеженного неба. Был приготовлен также холодный ростбиф, фаршированная телятина и два пирога с начинкой из голубей. Затем к ним прибавилось еще тридцать кругов кровяной колбасы, дюжина кругов свиной и десять витков нежной, хорошо промытой требухи, отваренной без затей на случай, если невесте захочется для разнообразия чего попроще.
В виде дополнительного блюда и, так сказать, про запас напекли еще сдобных булочек и приготовили пять молок: их сшили вместе, так что они стали похожи на куколку огромной бабочки, и нафаршировали чабрецом, шалфеем, петрушкой, мятой, овсяной крупой, рисом, рублеными яйцами, сметаной и прочими ингредиентами. В надлежащее время они были зажарены на медленном огне и поданы горячими.
Нашинковать такое количество трав для всевозможных начинок оказалось женщинам не под силу. Дэвид, мельник, помощник мельника и мальчишка помощника мельника были заняты по горло каждый своим делом. Боб раскрашивал двуколку и подновлял упряжь, и мельник позвал на подмогу случайно проходившего мимо славного драгуна из полка Джона. Тот, будучи крепким и мускулистым малым, решительным и великодушным жестом снял перчатки, скинул мундир, закатал рукава, расстегнул ворот, опрокинул предусмотрительно поставленную перед ним кварту крепкого пива и, закусив чем Бог послал, с готовностью поработал сечкой от полудня до заката солнца.
Ни одно яблоко с червивой сердцевиной и ни один паданец не попали в яблочные пироги, а пудинг пришлось сбивать в доильном ведре, так как он не вместился ни в одну кастрюлю, и варить в трехногой медной посудине, весьма древней и весьма тяжелой, которую каждый бродячий лудильщик, заглядывавший к мельнику во двор на протяжении тридцати лет, непременно считал своим долгом постукать палкой, похвалить, попытаться выторговать, а нередко и украсть.
По части напитков мельник выставил весьма вместительную бочку Кастербриджского крепкого пива. Этот прославленный напиток – ныне почти столь же прочно канувший в прошлое, как излюбленное питье Фальстафа, – несомненно, должен был прийтись по сердцу не только солдатам, чьи глотки пересохли и пропылились во время столь длительного пребывания в палатках на вершине холма, но и любому путнику, который мог бы случайно забрести в дом. Он был того прекрасного цвета, который любой знаток пива может оценить по достоинству; он был густой и вместе с тем шипучий, как вулкан; забористый, но без малейшей горечи; искристый, как осенний закат, но без терпкого привкуса, и в конечном счете весьма хмельной. Простой народ его боготворил, мелкопоместное дворянство отдавало ему предпочтение перед вином, и даже сельская знать им не брезговала. На родине этого напитка всякому задержанному на улице за дебоширство в пьяном виде достаточно было доказать, что он не из здешних мест и не привык к местным напиткам, чтобы судья тотчас великодушно отпустил его на все четыре стороны, ибо нельзя вменять в вину такой проступок, уберечься от которого не может ни один человек, не получивший соответствующего наставления, прежде чем вступить в город.
И, наконец, мельник открыл еще большую бочку отличного сидра, купленную впрок для какого-нибудь торжественного случая у одного честного поселянина, про которого было известно, что он сидр не подкрашивает, и поставленную на несколько месяцев добродить. Этот сидр давили из яблок, специально отобранных особым знатоком этого дела: в основу был пущен сорт под названием «Хорнер и Клив», для цвета добавлен «Том Пут»
