у всех на виду (практический шаг, на который он решился, подчиняясь беспощадному отказу невесты проделывать эти штуки украдкой), – почему же ты не приехала дилижансом, ведь у тебя хватило бы денег?
– Все моя противная бережливость! – с очаровательной непосредственностью воскликнула Матильда. – Но я уверена, что ты не будешь сердиться, ведь я сделала это, чтобы отложить немножко про черный день.
Боб, разумеется, не стал сердиться, хотя торжественность этой встречи несколько померкла в его глазах, но если и почувствовал легкую досаду, сейчас, конечно, было не время и не место ее проявлять. Впрочем, узнай он истинную причину, заставившую Матильду изменить свои намерения, это, пожалуй, сильно бы его поразило. Сие небесное создание так щедро распорядилось и деньгами Боба, и своими собственными для украшения своей персоны, что на почтовый дилижанс их уже просто не хватило, и ее бережливость была вызвана жестокой необходимостью.
– Я оставил двуколку в «Гончей», – сказал Боб. – Не знаю, поместимся ли мы в ней вдвоем вместе с багажом, но мне казалось, что двуколка будет выглядеть как-то приличней в воскресный день, чем тележка, а если места не хватит, я могу пойти пешком.
– Мне кажется, мы поместимся, – сказала мисс Джонсон кротко, и вскоре стало ясно, что она говорила сущую правду, ибо, когда ее пожитки извлекли из фургона и поставили на мостовую, оказалось, что они состоят из одного-единственного сундучка длиной не более восемнадцати дюймов.
– Как – это все? – спросил удивленный капитан.
– Да, все, – подтвердила невеста. – Мне, понимаешь ли, не хотелось доставлять тебе лишних хлопот, и остальное я оставила у тетушки.
– Ну, понятно, – поспешно сказал Боб. – Что ж, сундучок совсем маленький, я могу запросто донести его до трактира, так что с багажом у нас действительно не будет никаких хлопот.
Он подхватил сундучок и рука об руку с невестой направился к «Старой гончей». Через несколько минут они уже катили по Южному тракту.
Боб не слишком нахлестывал лошадку: ему многое хотелось сказать и многое услышать, а момент был для этого самый подходящий. Солнечные лучи то и дело забирались под шляпку Матильды, чрезвычайно мило освещая либо щечку, либо носик. У Матильды были зеленоватые глаза, которые, как всякие зеленоватые глаза, было принято называть карими; разрез глаз был недурен, и если их нельзя было назвать лучистыми, то сверкали они что надо. Нос был прямой и вполне удовлетворительного размера – словом, мог бы сказать про себя, что он нос как нос. У нее была довольно своеобразная манера прикрывать верхнюю губку, выпячивая нижнюю, отчего последняя казалась еще более яркой и пухлой. Порой, когда, заслоняясь от солнца, Матильда поглядывала на далекие холмы, лоб ее самовольно прорезали три вертикальные морщинки, никак не смягчавшие выражение ее лица, а если она поворачивала голову, когда Боб привлекал ее внимание к какому-нибудь предмету, шейка ее покрывалась целой сеткой мелких морщинок. Но Боб не замечал этих мелочей, да они и в самом деле не имели значения. В конце концов, разве Матильда не сказала ему, когда они сравнивали свой возраст, что ей уже чуточку за двадцать два?
Поскольку дело происходило в самом начале девятнадцатого столетия и природа еще не была открыта, Матильда не могла особенно много распространяться о великолепии холмов, о мерцании солнечных бликов в листве, о безбрежности и величии сверкающего вдали моря, что, без сомнения, имело бы место, живи она несколько позже, но тем не менее невеста старалась, как могла, поддерживать занимательную беседу и расспрашивала Боба о различных сторонах сельской жизни, которая была ей, по-видимому, совсем внове.
– А ваш морской курорт – это крупное поселение? – спросила она, когда двуколка взобралась на холм, на котором оверкомбцы встречали короля.
– Что ты, голубка, вовсе нет! Если бы не королевская семья, и не придворные, и не солдаты, и не военные судна, и не королевские гонцы, и не актеры, и не актрисы, и не игры, тут вообще ничего бы не было.
При словах «актеры и актрисы» невинная малютка навострила уши.
– А что, Эллистон платит этим летом такое же хорошее жалованье, как в…
– Так ты, значит, разбираешься в этом? А я думал…
– О нет, нет! Я просто слышала о том, что в Бедмуте… Просто прочла в газетах… Ну, ты понимаешь, дорогой Роберт, там пишут всякую всячину об актерах и актрисах и обо всем прочем.
– Ага, понимаю. Ну, видишь ли, я давно не был в Англии и мало что знаю о театре в нашем городе. Но я поведу тебя как-нибудь в театр. Тебе, верно, это будет интересно?
– О, безумно интересно! – воскликнула мисс Джонсон с восторгом, в котором чуткое ухо могло бы уловить легкий испуг.
– Ты, возможно, еще никогда не была в театре?
– Нет, никогда! – решительно ответила Матильда. – Что это там такое? Вон там, вдали, на холме – ряд каких-то белых букашек.
– У нас тут уйма военных лагерей расположено вокруг Оверкомба. А это белеют верхушки солдатских палаток.
И Боб показал на часть лагеря, которая открылась их глазам. Матильда очень заинтересовалась.
– Это вносит большое оживление в нашу жизнь, – добавил он, – особенно поскольку и Джон здесь.
Матильда полностью с ним согласилась, и они продолжали болтать.
Глава 17
Два обморока и переполох
Тем временем мельник Лавде с нетерпением ждал прибытия жениха и невесты, десятки раз выходил за ворота и часов около пяти увидал на краю холма, там, где белая от солнца дорога сливалась с синевой неба, две крошечные, величиной с зернышки тмина, точки. Затем Боб и его нареченная обрели верхнюю часть туловища, после чего появилась и двуколка, и, наконец, на пыльной дороге стал слышен глухой стук колес. Будущее – в той мере, в какой старик Лавде пытался в него заглянуть, – представлялось ему таким: Роберт с женой будет жить в его половине дома до тех пор, пока миссис Гарленд не изъявит согласия соединиться с ним, после чего он предоставит ее жилище молодым супругам. При любых обстоятельствах мельник хотел оказать подобающий прием женщине, на которую пал выбор его сына, и поспешил встретить двуколку, когда она подкатила к дому.
– Какой очаровательный у вас здесь уголок! – произнесла мисс Джонсон, когда мельник принимал ее из рук капитана. – Настоящая запруда, и настоящее мельничное колесо, и настоящие деревенские куры, и все-все!
– Да, это в общем-то все настоящее, – сказал мельник, поглядев на запруду без излишней чувствительности, – и вы повторите это еще не раз, когда станете здесь хозяюшкой и повозитесь разок с уборкой и чисткой
