мебели.
При этих словах мисс Джонсон скромно потупила взор, и стояла так до тех пор, пока Энн, только что возвратившаяся из церкви и не знавшая о ее приезде, не появилась с молитвенником в руках из-за угла дома. Боб обернулся, увидел ее и улыбнулся, а мисс Джонсон нахмурилась. Как долго продолжала бы она пребывать в новом состоянии, осталось неизвестным, ибо в эту минуту ее слух поразило громкое басовитое мычание, раздавшееся у нее за спиной и заставившее ее подскочить на месте, одновременно оборотившись назад.
– О боже! Что это за чудовище? – вскричала Матильда, увидав корову мельника по прозванию Вертушка. Приближался час дойки, и корова пришла поискать Дэвида, чтобы ускорить вышеозначенную операцию. – Какой страшный бык! Как он меня напугал! Я едва не лишилась чувств!
Мельник немедленно пустил в ход формулу, которой со времен Ноя пользуются все обладатели животины:
– Она вас не тронет. Пошла прочь, Вертушка! Она не опаснее мышонка, мисс.
Но так как Вертушка упорствовала в своем намерении призвать к себе Дэвида все тем же устрашающим способом, Матильда воскликнула:
– О, она забодает меня насмерть!
И глаза ее закатились, а голова откинулась назад, на плечо Боба, которое он предусмотрительно подставил, зная ее деликатную натуру и правильно оценив обстановку. Энн Гарленд стояла возле дома, не зная, повернуть ли ей обратно или подойти поближе, и тотчас ощутила прилив женской солидарности. Она проворно подбежала к плотине, намочила в воде свой носовой платочек и освежила им лоб Матильды. Но так как девушка никак не отреагировала, Боб для усиления эффекта взял у Энн платок и выжал Матильде на переносицу, так что вода побежала ручейками у нее по всему лицу.
– О, капитан Лавде, – сказала Энн. – Вы намочили ее зеленую шелковую шальку и даже хорошенький ридикюль!
– Что?.. Я так и знала! – воскликнула Матильда, открывая глаза, выпрямляясь и поспешно извлекая свой собственный носовой платок.
Удалив со щек излишнюю влагу вместе с самой незначительной частью румянца, в чем ей усердно помогала Энн, невольно захваченная всем происходящим, вопреки затаенному на дне души чувству совсем противоположного сорта, девушка оживилась.
– Ну вот и прекрасно! – сказал мельник. – Просто дама не привыкла к сельской жизни. Вы ведь не привыкли, мисс?
– Нет, не привыкла, – ответила пострадавшая. – Здесь все так странно!
Внезапно со стороны холма по поднебесью прокатилось: «Ра-та-та! Та-та-та-та! Ра-та-та!»
– О господи, господи! Опять какие-то ужасные звуки! Из сельского обихода, по-видимому? – снова подскочив на месте, осведомилась Матильда.
– Нет-нет, – весело ответил мельник. – Это трубачи моего сына Джона, драгуны, у себя в лагере вон на том холме трубят к обеду, или лошадей кормить, или смену караула, или еще какие-нибудь ихние штуки. Джон с удовольствием растолкует вам все их сигналы, когда придет с нами повидаться. Он ведь старший трубач драгунского полка, мисс, вы, может, уже слыхали?
– О да. Это брат капитана Лавде? Мой дорогой Боб говорил мне о нем.
– Если обойти дом, то с той стороны, где проживает вдова Гарленд, можно поглядеть на лагерь, – сказал мельник.
– Не мучьте ее, она устала с дороги, – добросердечно сказала миссис Гарленд, которая тоже пришла познакомиться с избранницей Боба.
Следует отметить, что все присутствующие вели себя так, словно перед ними было какое-то диковинное экзотическое растение, которому они, в своей деревенской простоте, могли нанести вред.
Матильда в сопровождении миссис Гарленд и Энн проследовала в дом, успев, однако, шепнуть Бобу на ухо:
– Не говори им, что я приехала в товарном фургоне. Хорошо, милый?
В сущности, это было совершенно излишне, так как Боб и сам решил схоронить эту тайну в своем сердце, ибо если этот способ передвижения и не был так уж необычен, то его все же едва ли можно было считать наиболее подходящим для доставки благородной дамы к ожидавшему ее жениху.
Чувствуя, что их присутствие в доме в такую минуту будет, пожалуй, лишним, мужчины отправились по своим делам: мельник пошел помочь Дэвиду отвести лошадь в конюшню, а Боб последовал за ними, оставив Матильду на попечение женщин.
Все в доме приводило мисс Джонсон в восхищение: недавно появившиеся здесь попугаи и мартышки, почерневшие балки потолка и огромный буфет со стеклянными створками, за которыми поблескивали остатки китайского сервнза, приобретенного когда-то покойной мельничихой: сахарница с двумя целыми ручками, чайные чашки без единой ручки, чайник в виде пагоды и молочник в виде пегой коровы. На светские восторги гостьи миссис Гарленд и Энн отвечали такими же светскими любезностями. Очаровательная способность мисс Джонсон частично лишаться жизни при каждом непривычном звуке, будь то лай или мычание, придавала ей ореол загадочности в их глазах. Но беседа, как это всегда бывает поначалу, текла неуверенно, словно толчками или ощупью, причем смысл часто шел в поводу у случайно подвернувшегося на язык слова подобно тому, как в произведениях некоторых второсортных поэтов идет в поводу у рифмы.
– У вас здесь, вероятно, сильные морские ветры?
– О да, сударыня, сильные. Когда ветер с моря.
– Вы любите ветреную погоду?
– Люблю. Только не в эту пору. Сейчас яблоки еще не дозрели, а от ветра будут падать.
– Яблок у вас здесь, по-моему, хоть отбавляй. Кажется, если в яблочный спас идет дождь, так в деревнях говорят, что это яблочные крестины, верно?
– Да, сударыня. Давненько я не была на крестинах! На последних, помнится, младенца назвали Георгом – в честь короля.
– Я слышала, что король все еще здесь, в вашем городе. Надеюсь, он не скоро уедет, и мне удастся его увидеть!
– Король пробудет здесь, пока хлеб в поле не начнет желтеть. Он всегда так делает.
– А желтые перчатки сейчас опять входят в моду!
– Как будто. И говорят, перчатки стали уже носить до локтя.
– Вот как? Не слыхала. Я так ушибла локоть о притолоку на прошлой неделе, когда гостила у своей тетушки, что он у меня до сих пор ноет.
Прежде чем эта захватывающая беседа успела поглотить их полностью, появились мельник и Боб. По правде говоря, миссис Гарленд считала, что мельник поставил ее в довольно затруднительное положение, заставив принимать незнакомую женщину в чужом доме, однако она видела, что иного выхода нет. В доме мельника не было ни единой женщины, кроме некоего загадочного сочетания различных полезных действий, именовавшегося поденной служанкой, кою старик Лавде время от времени брал напрокат у миссис Гарленд для соблюдения декорума уборки, а миссис Гарленд периодически брала напрокат у матери девушки. Что же касается Дэвида, выполнявшего полумужские-полуженские обязанности, то мельник с деспотичностью фараона категорически запретил ему отныне стелить постели и исполнять
