другие обязанности горничной, которые на время, предшествующее свадьбе, переходили к вышеозначенной девице, после чего уже жена Боба должна была взять бразды правления в свои руки.
Все, включая миссис Гарленд и Энн, уселись пить чай, и капитан Боб поместился рядом с мисс Джонсон. Энн с виду держалась очень непринужденно: ей, должно быть, удалось погасить последние искры еще тлевшего в груди чувства, грозившего было вспыхнуть вновь после возвращения Боба. Вечером, когда они опять сидели за столом, Джон, выполняя свое обещание, забежал на минутку, чтобы представиться своей будущей золовке (так это выглядело в глазах всех), в действительности же главным образом для того, чтобы перекинуться словом со своей обожаемой Энн или поймать ее улыбку. Все услышали четкие шаги драгуна под окном, и через секунду его фигура появилась в дверях. По случаю воскресенья он был в парадном мундире с галунами, в белом жилете, в белых рейтузах и в кивере с высоким плюмажем, который он тут же снял, как того требовала учтивость, а также верхняя притолока дверного проема, грозившая без всякого предупреждения погубить столь великолепный головной убор.
– А мы поджидали тебя, Джон, – сказал мельник. – И чай поэтому не убирали. Ну, иди сюда, познакомься с мисс Матильдой Джонсон… Это брат Роберта, сударыня.
– Ваш покорный слуга, сударыня, – учтиво поклонившись, произнес трубач-драгун.
В невысокой комнате с маленькими окошками сгущались сумерки, и Джон, произнося эти слова, невольно сделал шаг к мисс Джонсон, сидевшей спиной к окну. Но едва он взглянул на нее, как кивер едва не выпал у него из рук, взгляд застыл, кровь отхлынула от лица, и оно приобрело желтовато-зеленый оттенок. Молодая особа, в свою очередь вглядевшись в его черты, прошептала чуть слышно: «Это брат Роберта!» – и побледнела еще сильнее, чем драгун. Дурнота не была на сей раз притворной – мисс Джонсон и в самом деле почувствовала себя плохо.
– Мне дурно, – сказала она, с трудом приподнимаясь со стула. – Эта жара совершенно меня доконала!
Чаепитие было прервано, все вскочили, как в «Гамлете» в сцене «Мышеловки». Боб подхватил свою нареченную на руки и понес по лестнице наверх, а мельник взволнованно восклицал:
– Она жуть как устала с дороги! Я это сразу понял, когда она чуть не отдала Богу душу, оттого что замычала корова. Разве нормальную, здоровую женщину может так напугать корова?
– К тому же она, как видно, мужчин боится не меньше, чем коров, и парадный мундир Джона явно произвел на бедняжку слишком сильное впечатление, – добавила миссис Гарленд, направляясь наверх, чтобы помочь занедужившей молодой особе, болезненное состояние которой не оставляло больше сомнений.
Впрочем, в силу причудливого своенравия своей натуры мисс Джонсон так же усердно старалась теперь обратить все в шутку, как часа два назад – изобразить обморок всерьез.
Мельник и Джон стояли в растерянности посреди гостиной, которую все покинули, и Джон, поспешно обернувшись к стене, внимательно рассматривал карикатуру на Бонапарта, которую видел прежде никак не меньше ста пятидесяти раз.
– Давай-ка выпей пока что чайку, – сказал наконец мельник. – Она скоро оправится, надо полагать.
– Спасибо, мне не хочется чаю, – поспешил отказаться Джон. И ему в самом деле было не до чая – ему было в высшей степени не по себе.
В тусклом свете сумерек изумление Джона прошло незамеченным, а он, не находя выхода своему волнению, сказал, что хочет ненадолго удалиться. Он направился на кухню, но там был Дэвид; отворил дверь в кладовку, но там была служанка; заглянул в каретный сарай, но обнаружил там двух бродяг. Тогда он прошел в сад, и тут за грядкой французских бобов из груди его вырвалась самая благочестивая мольба за весь этот воскресный день:
– Боже милостивый! Что же теперь делать?
После этого он принялся стремительно шагать взад-вперед по дорожкам темного сада, не слыша журчания ручейков, такого явственного в этот тихий час, безжалостно наступая на скрипучих улиток, выползавших искать себе пропитание, и путаясь шпорами в высокой траве, отчего их колесики совсем перестали вращаться. Внезапно он услышал чьи-то шаги, и возле живой изгороди появилась фигура его брата.
– А, это ты, – сказал моряк.
– Да, это я… Вышел немного освежиться.
– Она уже совсем оправилась: я там сейчас не нужен, – вот и решил пойти в деревню навестить кое-кого из приятелей, с кем еще не успел повидаться.
Джон взял Боба за руку, но тот не понял – зачем, и был этим несколько удивлен.
– Отлично, старина – сказал Джон. – Хочешь, значит, пойти в деревню? Вернешься, вероятно, не очень поздно?
– Нет, конечно, – весело сказал Боб и отворил садовую калитку.
Джон проводил брата глазами, пока его фигура не растаяла вдали, затем повернулся и снова принялся шагать по дорожке.
Глава 18
В ночь после прибытия невесты
Джон продолжал свою одинокую невеселую прогулку до тех пор, пока ходьба не показалась ему слишком избитым и устарелым способом выражать столь новую для него печаль, и прислонился плечом к яблоне на манер подпорки. В этом положении он пробыл довольно долго, устремив взгляд на дом, темный силуэт которого поднимал вверх все свои печные трубы, скрывая от глаз расположенный на холме лагерь. Но легкий шум, долетавший с холма: пофыркивание лошадей у коновязи, голоса расходившихся по домам гостей, – напомнил Джону о существовании лагеря и о том, что по случаю приезда Матильды он получил освобождение на всю ночь, о чем из-за суматохи, разыгравшейся при его появлении, не успел никому сообщить.
Пока он размышлял над тем, как при создавшихся обстоятельствах лучше использовать предоставленную ему возможность, к дому подъехал фермер Дерримен, и Джон услышал, что он беседует о чем-то с его отцом. Старик привез, по-видимому, наконец свою шкатулку с бумагами, которую мельник должен был хранить во время его отсутствия, и в ночной тишине до Джона – которого, надо сказать, это весьма мало интересовало – отчетливо доносились бесконечно повторяемые мольбы фермера беречь шкатулку как зеницу ока от воров и пожара. Затем дядюшка Бенджи повернул обратно, а мельник поднялся наверх, чтобы надежно спрятать доверенную ему шкатулку. Весь этот разговор Джон слышал лишь краем уха, как сквозь сон, – мозг его был слишком удручен заботой.
Затем в окнах спальни, отведенной Матильде Джонсон, затеплился огонек. Это сразу вывело драгуна из оцепенения, и он крадучись, что было ему вовсе не свойственно, проник в дом. В комнатах первого этажа было темно: миссис Гарленд, Энн и мельник отправились на мост посмотреть на тонкий серп народившегося месяца. Джон на цыпочках поднялся по лестнице, осторожно
