Вопрос отображения троического образа действия, выше рассмотренный нами в отношении самой Церкви, её внутреннего устройства[1892] и его исторического раскрытия[1893], а также в отношении самого механизма его отображения в тварном бытии[1894], может быть рассмотрен также и в отношении редуцированной экклезиологичности, и даже в отношении всего человечества.
Так, сама Церковь, отображая в себе, в своём образе действия всю полноту троического Откровения[1895], а также действенно сопребывая со всей Святой Троицей, конечно, обладает и подлинно духовной мерой всего, хотя бы в своих частях и членах и была ограничена в этой мере, о чём мы писали выше[1896]. Самотождественная самой себе, она подлинно являет в себе самой тайну будущего века, раскрывая её в текущей истории в меру каждого времени и являя – отдельным человекам, общинам и, в миссионерском смысле этого слова, вообще всему миру, стремясь приобщить его к Богу и соединить с собой.
Что касается внецерковного христианства, которое мы назвали «вместообразное Церкви», то, если (имея ввиду восходящую перспективу истории отношений Бога и человека, перспективу Церкви) Сам Христос[1897] являет в Себе, во-первых, образ Церкви и, во-вторых, её реальность[1898], то подобным же образом в этой противонаправленной перспективе христобежного процесса «вместообразное Церкви»[1899] также представляет собой её, Церкви, во-первых, образ, во-вторых же, реальность, – реальность, взятую уже в экклезиологических фрагментах отдельного человека как Церкви или общинного бытия, принципиально оторванных от кафолической полноты, то есть от самой, ипостасно существующей[1900] Церкви. Таково своеобразное «христологическое»[1901] измерение «вместообразного Церкви», уже лишённое полноты присутствия Святого Духа. Однако именно в нём являет себя некое единство этого «вместообразного»[1902].
Ещё более глубокие стадии отторжения от Церкви, то есть собственно путь апостасии и богопротивления мира, представляют «царство теней», где не остаётся места даже осколкам экклезиологической реальности, поскольку не остаётся места и Самому Христу. Однако в самом процессе жизни и созидания, в самой способности действовать мир всё же не способен оторваться от того отечества, которое врожденно самому его бытию. Так, если ветхозаветная история представляла тень Церкви[1903], во-первых, являя в слабых отображениях устремлённость к ней и возгревание некоторой связи с ней, и, во-вторых и одновременно, ещё не ведая, что она есть, то в отображении этого исторического пути, хотя и уже с обратным вектором этого движения, этот мир, этот «земной град» представляет такое предельное от неё, Церкви, удаление, в котором он, во-первых, уже утратил ведение о том, что она есть, и, во-вторых и одновременно, представляет совершенную неспособность отрыва от неё даже в этом предельном устремлении и желании такого отрыва, поскольку в ней, в Церкви, заключено основание его бытия. Ведь всякая форма язычества, всякое обожествление, даже поставление самого себя богом со стороны мира и «человека мира» представляют неистребимую внутреннюю религиозность человека – искажённый образ его связи с Отцом Небесным, простирающийся от некоего действительного слабого общения с Богом до полной подмены такого общения обращением на свою самость. Таково «патериологическое», или собственно религиозное измерение вообще всякого человеческого бытия, оставшееся, таким образом, некоторым достоянием и бытия мира.
Этот вектор пути человечества, вектор угасания человечества, есть движение, о котором сказано: «Постепенное увеличение отсутствия… называется возрастанием зла»[1904].
В следующей таблице мы представили краткую сравнительную схему того, как отображается[1905] образ действия Лиц Святой Троицы в Церкви, христианстве в целом и, наконец, мире, понимаемом в «космическом» смысле полноты человечества.
[1906][1907]
7.8. Заключение
Историческое, кенотическое по своему характеру возведение к предельным вершинам Духа (к вершинам подлинной реальности и Божественной тайны) кафолической полноты Церкви исторически коррелирует с опустошением мира – с погружением его на самое дно тени, тени этого же самого церковного, даже кафолического бытия.
Но, несмотря на то, что в своём постепенном приближении к концу истории человечество всё более и более погружается в мир теней, однако этот мир может стать реальностью богообщения для каждого конкретного человека. Отдельный человек (существующий в мире, во «вместообразном» ли, или в самой Церкви) на каждом шаге своего исторического пути неизменно оказывается перед личным выбором, который до последнего момента[1908] будет способен радикально изменить его состояние.
Таким образом, наш взгляд на историю безусловно оптимистичен. Этот оптимизм касается, в том числе, и перспектив сближения представителей различных христианских конфессий, составляющих подспудный двигатель таких значимых вопросов современной экклезиологии как «экуменизм» и «границы Церкви». Этот взгляд представляет объективную платформу для такого сближения, сближения даже не столько конфессий как таковых, сколько, прежде всего, конкретных людей. Ведь именно отдельный человек оказывается способен быть носителем экклезиологического бытия, призываясь к расширению своих границ (так сказать, потенциальных или реальных границ Церкви в малом) до вселенского и кафолического масштаба. И именно с отдельного человека может и должно быть начато такое движение, несмотря на то, что вместе с тем к такому пути призвано и всякое поместное, общинное бытие.
Так, мы представляем позицию, которая, продолжая традиции неопатристического синтеза XX века, является своеобразной экклезиологической и «экуменической» альтернативой и оппозицией по отношению к таким имеющим место быть сегодня концепциям и подходам (в том числе, но и не только, на «поле» православного богословия), как интеркоммьюнион и евхаристическая экклезиология.
Вместо послесловия
Эта книга закончена. Но не закончена научно-богословская работа над теми темами, которые в ней затронуты. В этой книге мы попытались дать ответы на некоторые острые догматические вопросы, поставленные современной историей перед церковной мыслью. Но эти ответы ещё требуют своего продолжения, прояснения, коррекции, и, что самое главное, – рецепции самой Церкви, принятия ею. Чтобы стать частью её Предания, её исторического опыта.
Богословие Церкви Христовой подлинно вечно. Сохраняя накопленный веками объём Предания, эту прекрасную ценность, и сегодня, как и всегда, Церковь стремится его приумножить, стремится сделать собственным достоянием и опытом опыт конкретных людей, своих членов, взращивая, принимая и освящая его.
Но наш личный опыт может ли касаться таких высоких вещей, может ли претендовать на то, чтобы стать богословием Церкви?
Мы знаем имена великих богословов, таких как апостол Иоанн, святитель Григорий, преподобный Симеон и других; пребывая в единой Церкви, мы подлинно можем называть их своими отцами и друзьями. И ещё прежде них величайший Богослов – Само Слово Божие, Христос – сообщил нам всю прекрасную полноту высочайших истин, – истин о Боге, о человеке как образе Божием и
