Возведение христианского понимания Откровения к открывающему Себя Богу, заставляет нас именно в этом отношении принимать во внимание, в качестве постоянной оговорки, природу богословского языка как аналогии. Всюду, где Откровение артикулируется в (человеческом) слове, схожесть высказанного в слове и наблюдаемой действительности соседствует с еще большей несхожестью. Эта оговорка представляет собой в более узком смысле, конечно, и характеристику богословского языка Откровения. Ведь поскольку этот язык восходит к Божественному само-возвещению, он «истинен». И поэтому он должен, во-первых, постоянно указывать на то обстоятельство, что Откровение Божие неизменно включает в себя некую прикровенность. Бог открывает Себя как таинство. – Но поскольку Бог открывает Себя в своей неизмеримой свободе, Он являет Себя, во-вторых, как действующий в Своей силе и величии, как Тот, кто держит в своих рука вечное будущее человека и мира и служит его гарантом. Теоцентризму в определении Откровения должен быть подчинен антропоцентризм, принимающий в расчет направленность Божественного Откровения к определенной цели. Бог открывает Себя не просто человеку, {215} но и в человеке, поскольку тот сотворен как «подобие Божие» (Быт 1, 18). Это антропологическое измерение Откровения простирается от Ветхого Завета к Новому и находит свою высшую точку в Иисусе Христе, в Его предании Себя на крестные муки. Theologia crucis (теология креста), которую развивает Павел, представляет собой последнее основание, гласящее, что выраженная в событии Откровения любовь Божия именно там достигает своей цели, где смерть, поглощающая жизнь, в эсхатологическом исходе «захлебывается», поглощаемая жизнью (ср. 1 Кор 15, 54).
«Откровение» как трансцендентально-богословское понятие указывает на тайну Божию. Поэтому в догматической перспективе оно представляет собой «основополагающий принцип познания». Как событие, имеющее определенное историческое начало (мыслимое в контексте человеческой деятельности) и, вместе с тем, как универсальное притязание (установленное Богом), Откровение снова и снова требует истолкования. История такого истолкования вовсе не пришла к концу. И хотя Откровение «завершилось со смертью последних апостолов», оно стало достоянием Церкви как живое свидетельство ее веры. Живая действительность Церкви, основанная в таинствах, иерархически структурированная и определенная дарами Св. Духа, постоянно заново указывает на эту несущую основу. Горизонт понимания, основывающийся в церковной жизни и вере Церкви, постоянно находит в Откровении критическую инстанцию, независимо от необходимости изъяснять Откровение как актуальное событие спасения в каждую наступившую эпоху. Поскольку Божественное откровение всегда есть откровение Бога о Самом Себе в истории, богословская рефлексия, обращаясь к христологическому исповеданию Халкидонского Собора (Иисус Христос есть истинный Бог и истинный человек, одна личность в единстве двух природ), может определить Откровение в его сути как синтез: Откровение по своей сущности, поскольку оно связано с человеком, естественно совершается ради человека. Но в то же время по своей сущности оно сверхъестественно, поскольку оно как откровение Бога о Себе неизменно восходит к Богу, каковой есть mysterium stricte dictum.
Тем самым, указано «место» в горизонте «Откровения», куда следует поместить Св. Писание в событии откровения, место, «в котором» Св. Писание должно быть осмыслено. Божье слово артикулируется в человеческом слове, оно непосредственно переживается в том, что формирует народ Израилев в его истории, а в новозаветные времена определяет опыт учеников Христовых в их общении с Учителем. Именно поэтому событие откровения не улетучивается, превращаясь в набор общих положений. Укорененное в жизни общины, событие откровения совершается в жизни человека, входит в нее как формообразующее начало и обязывающее требование. В Ветхом Завете находит всестороннее выражение то обстоятельство, что опыт Бога совершается в сердце человека, что даже в творении мировая история переплетается с историей избранного народа Божия, с опытом Богопознания, совершаемым Израилем, обратившим свой слух {216} к Его Откровению, в союзническом поручительстве Бога – в обещании Яхве стоять за Израиль. Поскольку Новый Завет, исповедуя Иисуса Христа как «слово Божие», приводит Ветхозаветное Откровение Бога к его сердцевине, он размыкает строгий теоцентризм богословской рефлексии Откровения в направлении человека. Вечное Слово, Слово творения, «стало плотью», и, вместе с тем, в нем человек, как тот, кто «слышит слово», обретает свою полноту и заершенность. Иисус Христос, поскольку Он и Отец суть одно (Ин 10, 30), открывает нам путь к Отцу (Ин 5, 24), и кроме того, Он влагает великую силу Своего слова в Евангелие, которое должно быть возвещено Его учениками. «Слушающий вас Меня слушает» (Лк 10, 16).
Мы можем усмотреть основания Библии только при том условии, что понимаем ее отталкиваясь от Откровения Бога о Самом Себе, от само-возвещения, которое являет Его как Бога Творца, Бога Завета с Израилем и, тем самым, – как Господа истории и спасения. В личном обращении к созданному и призванному Им человеку, в свободном избрании народа Израилева Себе в достояние, Он открывает Себя как Бог личной любви. Об этом возвещает Св. Писание, в котором, тем самым, совершается переход – Самим Богом обоснованный – от Ветхого к Новому Завету, от Яхве к «Богу и Отцу Господа нашего Иисуса Христа» (1 Фес 1, 1). «Подступ к Божественному Откровению во всей его недосягаемой полноте возможен в христианском понимании только там, где речь идет – в троичном ключе – о Боге – неизмеримом основании, Его радикальном самовозвещении в Иисусе Христе – Слове Божием и постоянном, совершающемся в любовном даровании Св. Духа, Его самовыражении»[620].
Это самовозвещение Божие, достигающее своей высшей точки – при посредстве Св. Духа – в Иисусе Христе, находит свое завершение в символе креста. Знак крушения всех земных надежд становится в воскресении Распятого знаком окончательной победы над грехом и смертью, залогом непреложного начала эсхатологического Царствия Божия. Крестная смерть Иисуса, в которой Бог являет себя как чистая любовь – ибо «нет большей любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин 15, 13сл.) – «это пример осуществления владычества Божия в условиях нашего Эона, пример владычества Божия в человеческом бессилии, богатства в нищете, любви в заброшенности и одиночестве, полноты в опустошении, жизни в смерти»[621]. Поэтому событие воскресения есть удостоверение Божественности Распятого (Мф 27, 54), удостоверение Божией любви, которую открывает Сын добровольно предав себя на крест. «Но Бог Свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками» (Рим 5, 8). И в этом – смерти и воскрешении Сына, «для нашего оправдания» – печать жизненной силы Бога Отца и, вместе с тем, доказательство сыновней покорности, ибо Сын – наделенный Божественной властью – отдает свою жизнь «за многих […] во оставление грехов» (Мф 26, 28). Евхаристическая традиция раскрыла это положение. «Потому любит Меня Отец, что Я отдаю Жизнь Мою, чтобы опять принять ее. Никто не отнимает ее у Меня, но Я Сам отдаю ее. Имею власть отдать ее и власть имею опять принять ее. Сию заповедь получил Я от Отца» (Ин 10, 17сл.). – Павел, который в своем Богословии креста (ср. Фил 2, 8) отводит христологии центральное место в сотериологии (см. Еф 2, 16; 1 Кор 1, 17), особо подчеркивая возвышение Распятого, имеет в виду исповедание Христа как Господа (Christos-Kyrios) «во славу Бога Отца» (Фил. 2, 11). Тем самым, Откровение Бога о Себе обретает в смерти и воскресении Иисуса универсальное и в то же время поистине личностное измерение. Крест, как символ победы, есть, вместе с тем, доказательство милости Божией, которая уготована человеку еще прежде его обращения. «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин 3, 16). Эта любовь Божия – важнейшая тема восходящей к Иоанну традиции – требует от человека ответной любви к Богу и ближнему. «Сын вполне отождествил Себя с исходящим от Отца делом спасения (ср. Ин 4, 34), так что между ним и Отцом существует отношение взаимного прославления. Отец и Сын суть “одно” в единении любви, в которое могут быть вовлечены и люди (ср. Ин 17, 21). В сошествии Духа Отец и Сын длят свое присутствие в мире. Его сошествие – дар любви Отца и Сына (ср. Ин. 14, 26–22) – и нас делает любящими»[622]. Любовь к ближнему есть, тем самым, нечто большее, чем просто гуманность. Ведь, встречаясь с ближним, мы встречаемся с Богом. В свете Откровения на опыте познается, что «здесь раскрывается и последнее в моей жизни {218}, поскольку открывается, как я должен прожить свою жизнь, как я должен правильно поступать, чтобы уже в этой жизни найти – в неопределенности – надежность, в страхе – защищенность, в отчаянии – утешение, в унынии – мужество, в радости и счастье – обещание вечности»[623]. И это так, поскольку самооткровение Бога, как преданная любовь в Иисусе Христе, не истощается, когда Он принимает смерть. Эта любовь требует вечности. Воскресение Распятого и Его вознесение к Отцу напоминает о предварительном характере творения, о бренности мира и человека, которые, освободившись из под неумолимой власти смерти через крест и воскресение Иисуса Христа, устремляются к вечности. Апокалиптика – эта истина о конце и бесконечном будущем – «принадлежит контексту само-возвещения, само-раскрытия и само-изъяснения Иисуса»[624]. Он грядет снова, и по ту сторону этой границы окончательно утвердится истина о том, что уже в основе творения мира и человека лежало не абстрактное властное слово некоего в конечном счете не столь уж значимого бесконечно удаленного Бога, но – Он сам в пугающей близости, Тот, чье Слово стало во Христе нашим братом «во всем подобным нам, кроме греха». И именно этого могущественного Бога, Господа творения и истории, Иисус Христос, «нас ради и нашего ради спасения сошедший с небес», явил нам как вечную Любовь.
