из самих вещей он бы не мог их добыть – настолько он духовен. Кроме этого, хотя ваше воображение также может составлять и разделять, [к примеру] как сделать из лошади и человека кентавра и вообразить человека без ног и без рук, оно не может отделить материю от формы и акциденции от субстанции или составить их вместе, как делает наш интеллект. И это потому, что оно постигает одно и другое с помощью того же самого ощущения и в одном и том же субъекте. Кроме того, оно не может вообразить никогда никакой вещи, которую оно бы не видело; и если не всю целиком, то, по крайней мере, ее части.
Слон. О! В этом я отнюдь не хочу уступать тебе: потому что мы также думаем о многих вещах, которые никогда не видели. Скажи-ка, скот, когда он бежит от волка, бежит от него потому, что ему не нравится цвет [его шерсти] или ненавистна его фигура?
Улисс. Нет.
Слон. Ну почему тогда он бежит от него?
Улисс. Потому что он воображает его врагом.
Слон. И тем не менее он никогда не видел, что такое враждебность. Вот, значит и мы можем думать о вещах, которых никогда не видели.
Улисс. Верно, что у вас есть потенция, называемая оценивающей, которая добывает и извлекает из тех вещей, увиденных чувством, некоторые значения (intenzioni) и некоторые свойства, которые не познают чувства, как делает, к примеру, та птица, которая, видя соломинку, выдергивает ее, чтобы сделать гнездо для своих детей, отчего берет ее и уносит; и тот скот, который, как ты говоришь, видит волка и считает его врагом и бежит от него, – эти значения не являются чувственно воспринимаемыми (sensibili), потому что не познаются чувствами. И с помощью этой добродетели [оценивающей потенции] вы оцениваете то, чему должны следовать, и то, чего надо избегать. Тем не менее подобных значений, которые вы извлекаете из чувственно воспринимаемых вещей, очень мало, и они необходимы только для сохранения вашего бытия, к примеру, враждебность, печаль, приятное, полезное, ущерб и подобное. И этим качеством обладают также наши дети в том возрасте, когда они еще не способны к размышлению, и еще более – глупые. Но оценивающая (потенция) человека извлекает, кроме этого, гораздо больше значений из вещей, не только необходимых для сохранения его бытия, но очень полезных для бытия благого и совершенного. Кроме того, вы делаете это посредством некого естественного инстинкта, благодаря которому скот, завидев волка, не думая ни о чем, считает, что надо бежать: тогда как мы извлекаем подобные значения вещей не с помощью естественного инстинкта, но с помощью определенного суждения, руководимого разумом, которое мы получаем, сравнивая одну вещь с другой, поэтому названа в нас такая потенция мыслительной (cogitativa) и многие [называют ее] частным (особым) разумом (ragione particulare); потому что она рассматривает значения и свойства частных вещей таким способом, каким это делает интеллект в отношении универсалий [общих понятий][130]. И потому, если человек видит волка, он, хотя и считает его своим врагом, не двинется сразу с места, чтобы естественно убежать от него, как сделал бы скот: потому что, если он увидит его связанным, так что не боится, что тот может повредить ему, он приблизится к нему и подойдет, чтобы посмотреть на него; но если он видит, что тот, свободный и с открытой пастью, как голодный, подходит к нему, – он сочтет, сопоставив все эти вещи вместе и стремительно убегая, что волк подходит, чтобы причинить ему вред; поэтому он выберет бегство. Так что видишь, насколько все эти потенции более совершенны в нас, чем в вас.
Слон. Из этих вещей, о которых ты мне говоришь, некоторые я способен [понять], другие – нет.
Улисс. Это происходит от твоей природы, которая не может подняться выше. Итак, становись снова человеком – самым благородным из всех других животных, и ты поймешь все.
Слон. И какова главная причина его благородства?
Улисс. Две потенции, которые ему свойственны и которые не имеет никакое другое животное, делают его самым превосходным из всех; одна из них – интеллект, и другая – воля.
Слон. И какие действия происходят от этих потенций, которые делают человека превосходящим нас, других [животных]?
Улисс. Из интеллекта – знание вещей; а из воли – желание или нежелание.
Слон. Или чувство и желание не производят в нас то же самое?
Улисс. Да, но только поскольку это необходимо для вашей жизни, и гораздо менее совершенно, потому что в человеке они действуют не только ради сохранения бытия, но ради благого и счастливого бытия. Потому что интеллект[131] (начинают с него, поскольку прежде понимают вещь, чем ее желают или от нее отказываются) понимает не только отдельные вещи, как делает чувство, ведь это его самая низкая деятельность, поскольку он не может, как я тебе уже сказал, из-за постоянной изменчивости вещей, извлекать из них достоверность некоторой истины, но понимает универсалии, образуя в себе знание, представляющее многие индивиды одного и того же вида, в котором сходятся равным образом многие частности. Это знание произведено им таким способом. Воображение представляет интеллекту фантом и вид одного только человека с теми условиями, которые заставляют его быть одним единственным индивидом: а именно, что он существует в особом месте и существует теперь и имеет такой и [только] такой образ; и поскольку не найти того, у кого подобные условия были бы такими, как у этого единственного индивида, интеллект в этом знании не знает другого, чем этот особый (частный) человек. Но если затем он поднимается выше этого образа и этого вида и начинает лишать его тех особых условий, устраняя все то, что является частным в этом индивиде и сохраняя только человеческую природу, которая есть в нем, он формирует в себе самом умопостигаемый (интеллективный) образ, произведенный из этого универсального знания: а именно, человеческая природа есть телесная субстанция, смертная и обладающая разумом – и в этом сходны равным образом все люди.
Слон. И почему имеет больше совершенства в себе это универсальное знание вашего интеллекта, чем частное знание нашего чувства?
Улисс. Бóльшая достоверность знать, что то, что ты знаешь, обстоит так, а не иначе, и что ты не можешь заблуждаться; чего не может никогда иметь чувственное знание: ведь кто видит, что этот человек и тот другой разумен, не знает, однако, через это наверняка, что всякий человек разумен. Так и кто видит, что собака чувствует и конь чувствует, не узнает через это, что все собаки и все кони чувствуют. Но кто знает, что человек – не что иное, как разумное животное, знает, что всякий человек разумен; и кто знает, что животное – не что иное, как телесная сущность, одушевленная чувственной душой, знает, что всякая собака и всякий конь, будучи животными, чувствуют. И кроме этого, он уверен, что то, что он знает, так и обстоит [на самом деле], и он не может заблуждаться, потому что знает это через его собственную причину. Ибо быть человеком есть причина, что этот и тот другой частный человек понимают; быть животным есть причина, что эта собака и этот конь чувствуют.
Слон. Несомненно, я начинаю узнавать, что ваше интелективное (умственное) знание гораздо благороднее из-за своей достоверности, чем наше чувственное.
Улисс. Наш интеллект может еще понять вещи не только сообща (compostamente) и все вместе, как ваше чувство, но в отдельности, рассматривая все значения и все свойства, которые есть в них, частным образом. Поэтому, когда он видит, к примеру, белую вещь, он может понять сам, что такое белизна, и как она рассеивает зрительную способность, и каков объект, поверхность которого белого цвета; в то время как ваше чувство может знать белое, только познавая белую вещь и понимая с помощью того же знания субъект с формой и акциденциями, потому что зрение не может знать цвет сам по себе, но [только] вещь цветную. И [чтобы убедиться, что] это истина, обрати внимание на то, что вы никогда не судите о цвете, но только о вещах в цвете, как делают так же все те люди, которые следуют только чувственному знанию.
Слон. Несомненно, этот способ знать очень ясен
